Тени прошлого (ЛП) - "Snapes_Goddess" - Страница 11

И Гермиона поверила ему. Она не знала, почему, но поверила! Было что-то в его лице, в его тоне… убедительное, что заставляло верить каждому слову. Малфой хотел узнать Элиаса, хотел быть отцом, на этот раз — хорошим отцом.

«Да, но что мне сказать сыну?! Точнее — что нам ему сказать?»

— И как я должна объяснить это Элиасу? — Гермиона потянулась к бокалу вина и щедро глотнула, надеясь, что алкоголь успокоит ее: «Малыш, помнишь дядю, который ужинал у нас на днях? Ну так вот, этот человек — твой папа».

Она медленно покачала головой, и Люциус снова поразился ее молодости. Сейчас Гермиона выглядела такой… юной, беспомощной и страшно напуганной.

— Он не поймет этого, Люциус!

— Допустим. Тогда мы начнем с ним общаться. Я могу приходить к вам по вечерам на несколько часов, чтобы узнать его. А он тем временем узнает меня. И только потом, когда все наладится, расскажем ему, кто я, — предложил Малфой.

— Да? И как же мы объясним ему, где вы были все эти годы? Что скажем, когда он спросит о том, почему вас не было в его жизни столько лет? И почему вы и я не были вместе, когда он родился… Что мы скажем ему? — слезы уже начинали мерцать в ее глазах.

«Черт!»

Малфой изо всех сил надеялся, что она не заплачет. Женские слезы были тем, с чем он никогда не справлялся.

— Эти вопросы звучат несколько серьезно и сложно для ребенка его возраста.

— Да, но и Элиас — не типичный четырехлетка! Он невероятно внимателен и любопытен к любым нестыковкам. Его любимый вопрос: почему? Он спросит нас, это я вам обещаю! — вытирая глаза салфеткой, она невольно улыбнулась.

— А мы скажем ему, что нам обоим — и вам и мне было очень холодно и очень одиноко. И он — порождение доброты, участия и заботы. Мы скажем, что я должен был очень далеко уехать, и вы не знали, как связаться со мной. Думаю, этой информации будет для него достаточно.

Люциус увидел, как взгляд ее смягчился, а глаза снова наполнились слезами.

«Мерлин! Она такая тонкая и ранимая, что кажется, ее душа — обнажена… И она — бесконечно добра. Изначально именно ее доброта и участие создали ситуацию, в которой мы оказались сейчас».

— Простите, Люциус, но есть еще одно «но»… Я не могу позволить вам играть его чувствами. Элиас — ребенок, он нежный и очень ласковый… И душа его — чиста. Но если он привяжется к вам, а вы его оставите, что тогда с ним станет? Мой малыш будет раздавлен и опустошен…

— Я не оставлю его, обещаю. Он — мое дитя и так будет всегда, — Малфой вдруг потянулся через стол и взял Гермиону за руку. И тут же почувствовал ее удивление, ее дрожь. Услышал ее резкий вздох. Да и сам себе изумился и не совсем понимал, что заставило его сделать это. — Знаю, что это нелегко для вас, но и для меня непросто. Я хочу узнать своего сына, Гермиона, нашего сына. Пожалуйста, не вступайте со мной в борьбу.

— А если я откажусь? — она не хотела и не собиралась этого делать, но необходимо было знать, насколько серьезен сейчас Малфой. И ответ на этот вопрос был для нее очень важен.

— Что ж, тогда у меня не будет выбора. Я подам официальный запрос в Министерство магии на проведение специальной процедуры установления родства. А затем буду требовать у суда права чистокровного волшебника на воспитание своего ребенка, — тихо ответил Люциус, молясь про себя, чтобы Гермиона не решилась провести их всех через это унизительное испытание.

— Не надо! Я не собираюсь прятать от вас Элиаса. Но… вы должны обещать мне: не раскрывать ему правду, пока мы оба не решим, что время пришло, — ее сердце колотилось, как сумасшедшее.

«Господи, моя жизнь снова кардинально меняется, и я опять не готова к этому!»

Гермионе оставалось только одно: надеяться, что не ошиблась…

— Обещаю, — от улыбки Малфоя в животе что-то напряглось, и она положила вторую ладонь сверху… на его.

— Что и когда вы собираетесь рассказать Драко? — задала следующий вопрос. И беспокойство о том, как его старший сын воспримет эти новости, явно прозвучало в ее голосе.

— Не знаю. Это будет нелегкий разговор, тем более что его мать была мертва всего несколько часов, когда был зачат Элиас. И я не знаю — поймет ли он меня когда-нибудь, — Люциус ощутил, как сейчас она ударила по самому больному месту.

Это было самым болезненным, что беспокоило Малфоя с тех пор, как он вышел из их старенького домика.

«Как объяснится с Драко? Как признаться своему сыну, что у него есть маленький брат… полукровка? Брат, зачатый в ночь смерти матери Драко!»

— Он уже взрослый… Я уверена, что поймет вас, даже если ему понадобится время. Только вот приготовьтесь увидеть разгневанного Драко: он всегда был очень вспыльчив, — Гермиона сжала его ладонь и убрала руку, вдруг осознав интимность этого жеста, хотя и ничего, по сути, не значащую.

— Спасибо. Гермиона, не отнимайте у меня Элиаса, — вдруг тихо произнес Малфой. — Он нужен мне.

Глубоко вздохнув, она посмотрела Люциусу в глаза.

— Тогда сделайте так, чтобы я не пожалела об этом, — услышал он в ответ.

Уже в следующий миг официант поставил на стол их заказ. Наконец можно было спокойно ужинать…

========== Глава 4. Признание в грехах. ==========

В которой Драко узнает о прошлом, а Гермиона сообщает о своем решении.

«Что-то происходит с отцом…» — уверенность Драко стала еще ощутимей.

Он вел себя очень странно уже больше недели. Драко пытался успокоить себя тем, что отец скорей всего адаптируется к жизни после тюрьмы, но понимал, что это — не объяснение. С ним явно что-то происходило: каждый вечер отец на несколько часов куда-то исчезал из мэнора. Поначалу Драко думал, что Люциус пропадает у любовницы, но, приходя домой, он не выглядел мужчиной, только что трахнувшим какую-то красотку. Иногда на его лице блуждала неясная улыбка, а порой он выглядел напряженным или же разочарованным.

«Нет, это точно не женщина…»

Сейчас Люциус стоял у окна гостиной, створки окна были приоткрыты, и прохладный вечерний воздух наполнял комнату свежим ароматом ранней осени. Отец выглядел задумчивым и одновременно взволнованным, уставившись в осенний вечер.

«Может быть, он в депрессии? Может Азкабан навредил ему больше, чем я думал?»

— Отец, ты в порядке? — наконец спросил Драко.

Люциус усмехнулся уголком рта и качнул головой.

— Не особенно, — отозвался тихо он, глядя на плавающих в озере, уток и безуспешно пытаясь собраться с мыслями. — Драко… ты когда-нибудь делал что-то безо всякой на то причины? Не понимая, что делаешь, пока все не заканчивалось, и пути назад уже не было?

— Мерлин! Что ты опять сделал? — хрипло спросил Драко, до ужаса испугавшись, что отец совершил нечто, за что может снова угодить в Азкабан.

— Кое-что ужасное… — еле слышно ответил тот.

— И когда это случилось?

— Пять лет назад.

Люциус провел рукой по лицу и повернулся от окна к Драко. В голове настойчиво билась мысль, что признаться сыну будет труднее, чем министерским судьям. Он пересек комнату и уселся в свое любимое кожаное кресло. Откинул голову на спинку, и пристально наблюдая за сыном, понял, что боится смотреть ему в глаза, рассказывая обо всем. Боится того, что может увидеть там.

— Ничего не понимаю. Что случилось? — Драко забеспокоился еще сильней. — О чем ты говоришь?

— Когда битва близилась к концу мы с твоей матерью побежали в замок. Искать тебя, — глубоко вздохнув, начал Люциус. — Мы искали везде, охваченные ужасом, и очень боялись, что ты мертв. Наконец, увидели во внутреннем дворе, и мама окликнула тебя по имени. Но в это время сразу несколько Пожирателей Смерти метнули в тебя заклятия, пытаясь отомстить нам за недостаточную лояльность Лорду, — лицо Люциуса скривилось в гримасе боли.

Напрягшись, Драко сидел и слушал. Никогда раньше отец не говорил с ним о том, что произошло в тот ужасный день.

— Когда ты упал, Нарцисса кинулась к тебе. Я хотел остановить ее, попытался схватить. Но оказалось слишком поздно: она перебегала двор, когда смертельное заклятье попало ей в грудь. Мама упала всего в нескольких футах от тебя, и мне показалось, что я схожу с ума… я думал, что вся моя семья только что уничтожена прямо на моих глазах… Я убил тех Пожирателей. Каждого из них. Потом… я подошел к твоей матери и понял, что слишком поздно: Нарцисса была мертва. Сразу же подполз к тебе и, прикоснувшись, почувствовал пульс. А когда поднял тебя на руки, и ты застонал от боли… должен признаться, что никогда не слышал ничего более прекрасного. Потому что это означало, что ты остался жив.