Введение в социальную философию - Момджян Карен Хачикович - Страница 34

Иной подход к Марксу демонстрируют наши западные коллеги, не пострадавшие от марксизма как руководства к практическому революционному действию. Они считают его социально-философскую и общесоциологическую теорию вполне состоятельными, признают Маркса (как это делает, к примеру, Чарльз Райт Миллс) одним "из наиболее проницательных исследователей общества, выдвинутых цивилизацией", работы которого являются необходимым инструментом "для любого квалифицированного социолога".

Не столь радикально оценивается и идеологическая доктрина Маркса собственно марксизм (естественно, в его "аутентичной", европейской форме, отличной от отечественного большевизма, соединившего в себе "Маркса со Стенькой Разиным"). Она рассматривается как вариант эсхатологической идеологии активизма, основанной на эгалитаризме (настолько радикальном, что в жертву равенству приносятся ценности человеческой свободы). При всей несозвучности этой доктрины современным реалиям европейской жизни, никто не исключает, что при радикальном изменении обстоятельств она (в полном соответствии с сорокинским законом духовных флуктуации - об этом ниже) может вернуться в массовое сознание, в том числе и в сознание интеллигенции, многие видные представители которой еще не так давно поклонялись Марксу не только в России, но и на Западе.

И тем не менее марксизм ответствен за преступления, совершенные из "лучших побуждений" - желания построить "царство свободы" взамен не слишком счастливой "предыстории" человечества. Мы убеждены, что не в последнюю очередь это стало возможным благодаря принципиальному нежеланию марксистов различать аксиологическое и научное, убежденности в естественной слитности этих начал.

В результате их соединения вполне оригинальная научная теория оказалась напичканной идеологемами, существенно исказившими решение сложнейших социальных проблем структурной, функциональной и динамической организации общества. С другой стороны, идеология возомнила себя объективно-истинной наукой, знающей подлинные цели человеческой истории и потому имеющей право присуждать "глупых или злонамеренных" людей, не понимающих или не принимающих "историческую необходимость". Результат известен - идеология стала "материальной силой", превратилась в чудовище, корежащее не только человеческие истины, но и саму человеческую жизнь, проникающую в такие ее закоулки, которые, казалось бы, никак не связаны с борьбой ценностных ориентации (превратив невинную кибернетику в "продажную девку империализма", исковеркав языкознание, сделав предметом государственных забот интимные подробности жизни мухи-дрозофилы).

21 Характерно, что даже это, казалось бы, самоочевидное утверждение вызывает несогласие со стороны некоторых философов, которые - подобно К. Ясперсу - считают алогизм одним из свойств философского мышления и полагают, что формы рассуждения, которые логически ошибочны, а именно "противоречия, круг, тавтология... выступают как признаки различия между философским и научным мышлением" // Jaspers. К. Die groften Philosophen. Bd. 1. Miinchen, 1957. S. 450 (перевод Д. Мироновой).

22 См.: Ясперс К. "Духовная ситуация времени" М., 1990. С. 10.

23 Jaspers. К. Einfiirung in die Philosophie. Miinchen, 1971. S. 9 - 10 (перевод Д. Мироновой).

24 Idid S. 9.

Основоположником такой научной философии мы можем считать Аристотеля, который, как известно, делил философию на "практическую" (этику и политику), целью которой является знание ради деятельности, "пойетическую", вырабатывающую знание ради творчества (риторика и поэтика), теоретическую (умозрительную), ищущую знание ради знания. Такая теоретическая философия делилась Аристотелем на физическую, математическую и "первую" (или "теологическую").

Конечно, во времена Аристотеля отсутствовали сколь-нибудь строгие представления о природе научного познания, об отличии рефлективных форм знания от валюативных и прочее. Это, однако, не мешало Аристотелю рассматривать "первую" философию или собственно философию (прежде всего "общую метафизику", которая изучает "сущее, поскольку оно сущее, и его атрибуты сами по себе") в том же концептуальном ряду, что и частные науки, "отсекающие" для себя отдельные сферы бытия. Аристотель не видел никаких принципиальных барьеров между науками о природе или физической философией, изучающей то, что существует "отдельно и движется", математическим познанием, изучающим то, что не существует отдельно и неподвижно (абстракции), и собственно философией. Во всех этих случаях в основе познания лежит категориальный, каузальный анализ как действительно сущего, так и "еще-не-бытия", т. е. возможного.

Наиболее полное свое выражение эта гносеологическая точка зрения на философствование получила в логическом позитивизме, который потребовал изгнания из философии всяких собственных суждений о мире, "его началах и концах", превратив ее в сугубо служебную процедуру, призванную упорядочить систему высказываний, принадлежащих наукам, изучающим собственно мир, а не способы его постижения человеком.

В этом плане мы согласны с предостережением от переоценки значения "методологических штудий" для конкретной научной работы. Действительно, можно согласиться, что "методология всегда является лишь осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо осознаны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии - предпосылкой "правильной" ходьбы" (Вебер М. Критические исследования в области логики наук о культуре // Вебер М. Избранные произведения М., 1990. С. 418). Однако тот факт, что философия не может подменить собой конкретную науку, отнюдь не свидетельствует о ее бесполезности или вредности для последней.

"Именно для того, чтобы исследовать состояния бытия, - писал Хайдеггер, - были развиты методы наук, но они не приспособлены к тому, чтобы исследовать бытие этого сущего.,." (Heidegger M. Phanomenologische interpretation von Kants Kritik der reinen Vernunft. Gesamtausgabe. Frankfurt a. M. Bd. 25. S. 35. Перевод Д. Мироновой).