В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 15

— Ой! — воскликнул он, вскакивая и едва не опрокинув кружку. — Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик, здравствуйте! А я слышал, что там такое было нынче ночью было! По рации же всё слышно! Кошмар! Какой кошмар!

Он забегал глазами по сторонам, будто искал, на что бы ещё обратить моё внимание.

— Вы как? Целы? А Фокс? А Тихий? Ой, Тихого жалко… Такой молодой, такой… А Громилу, говорят, крепко ранило, но Васек сказал, выживет, да? Выживет?

— Юра, — перебил я. — Почта когда будет?

Он замер на полуслове. Очки его блеснули.

— Почта? А, почта! — Он закивал, заулыбался. — Так сегодня к вечеру должна прийти, товарищ прапорщик! Или если вертушка с ранеными обратно пойдёт, она, бывает почту забирает и привозит, если к ней наряд приписывают. А вы письмо хотите отправить?

— Да.

— Я могу, могу передать! — засуетился он, хватая со стола какой-то огрызок карандаша. — Я сейчас запишу, только давайте… Ой, а где бумага? Бумага, бумага…

Он заметался по землянке, открывая ящики, заглядывая под стол. Я протянул ему конверт.

— Вот. Отправишь.

Каширин взял конверт, повертел в руках. Прочитал адрес, и глаза его за стёклами очков округлились ещё больше.

— Ой! — выдохнул он. — Это брату? В ВДВ? А у вас брат в ВДВ, товарищ прапорщик? Здорово! А я вот один у мамки, представляете? Один! Мамка пишет, всё жениться велит, а где тут жениться, в Афгане-то? Разве что на вот этой вот рации, ха-ха-ха!

Он засмеялся — тонко, нервно, будто курица закудахтала. Потом резко оборвал смех, посмотрел на конверт, на меня.

— Ну ничего, ничего, — затараторил он снова. — Я передам, товарищ прапорщик, обязательно передам! Не сомневайтесь! Как вертушка прилетит, так сразу и передам! Или если погранпочта своим ходом прикатит! Первым делом передам! Честное слово!

— Хорошо. Бывай, Юра, — сказал я. Развернулся и вышел.

Солнце ударило в лицо. Я снова прищурился, постоял секунду, глядя на горы. Мысли о брате не отпускали. Потом потопал обратно, к своей каптерке.

Дверь за прапорщиком закрылась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.

Каширин постоял секунду, глядя на конверт в своих руках. Потом медленно, очень медленно, опустился на табурет.

Суетливость исчезла. Будто выключили рубильник.

Лицо его стало спокойным, собранным. Глаза за толстыми стёклами смотрели теперь не навыкате, а пристально, цепко, будто ощупывая каждый сантиметр конверта.

Он повертел письмо в пальцах. Прочитал адрес ещё раз. Вслух, одними губами, беззвучно:

— Селихову П. С. В/ч 55586…

Помолчал.

Потом полез во внутренний карман кителя, достал маленький, потрёпанный блокнотик. Быстро, деловито, без всякой суеты переписал адрес на чистую страницу. Аккуратным, мелким почерком, каким пишут люди, привыкшие к точности.

Спрятал блокнот обратно. Снова посмотрел на конверт.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не сожаление, нет. Скорее усталое понимание. Тень, скользнувшая по лицу и исчезнувшая так же быстро, как появилась.

Потом он надел маску обратно.

Плечи ссутулились, голова дёрнулась, руки снова засуетились. Он вскочил, подбежал к столу с аппаратурой, начал перекладывать бумажки, бормоча под нос:

— Так, так… Почта, почта… Вертушка к вечеру… Надо не забыть, не забыть…

Язык его снова заработал, выбрасывая слова быстрыми, бессмысленными очередями. Но глаза за очками — глаза смотрели в одну точку, и взгляд их был холоден и спокоен.

Я шёл через плац, когда увидел их.

У КПП, перегородив выезд, стоял пыльный УАЗ. Рядом курили трое. Форма общевойсковая, без значков различия. Один из них был мужчиной лет сорока, с цепким, спокойным взглядом, какой бывает у людей, привыкших задавать вопросы и получать на них ответы.

Это приехали особисты. Быстро они. Едва дело за полдень перемахнуло.

Я остановился. Посмотрел, как к ним подходят Чеботарев и Коршунов с замбоем Зайцевым, как приглашают вновь прибывших в штабную землянку.

Скоро уже особисты станут приглашать всех, кто участвовал в ночном бою. Рано или поздно пригласят и меня.

Я повернулся и пошёл к себе. В каптёрку.

Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я сидел за столом и крутил в пальцах конверт. Тот самый. Письмо брату.

Каширин сказал, что почта будет к вечеру. Но вертушка с ранеными ушла час назад. Почтового наряда на вертолете не было. Да и на колесах он к нам так и не доехал. Значит, сегодня уже не отправят. Может получиться завтра. Может, послезавтра. А может и через неделю.

А ответ придёт через месяц, если вообще придёт.

Я смотрел на адрес, написанный своим почерком, и думал о том, что Стоун мог соврать. Мог специально сказать про брата, чтобы заставить меня искать встречи с ним, чтобы…

Вдруг зазвучали шаги.

Я поднял голову.

Тяжёлые, неторопливые. Кто-то шёл к каптёрке. Не к дежурному, не в штаб — именно сюда.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял Горохов.

Он не поздоровался. Мрачный, как туча, молча переступил порог, закрыл за собой дверь. Под моим холодным взглядом он прошёл внутрь, сел на табурет, перед моим столом. Прямо напротив меня.

А потом уставился на меня своими небольшими, но тяжелыми, словно бы отлитыми из свинца глазами.

Лампа коптила.

Жёлтое, неровное пламя лизало край фитиля, вздрагивало от каждого сквозняка. Тени от него плясали по стенам каптёрки — по ящикам с сухпайками, по полкам с бушлатами, по моему грубо сколоченному столу.

Я молчал.

Горохов тоже всё еще не проронил ни слова. Просто пялился на меня, ровно так, как смотрит змея на свою добычу.

Но я, привычным делом, не отводил взгляда.

Вдруг Горохов достал папиросу. Не спрашивая разрешения, прикурил прямо от лампы, наклонившись так, что на секунду лицо его оказалось совсем близко. Затянулся. Выдохнул — дым пополз к потолку, закручиваясь в сизые кольца.

Я ждал.

Он заговорил не сразу. Сначала докурил папиросу до половины, придавил окурок о край стола, бросил на пол, притоптал сапогом. Потом поднял голову.

— Ты зачем моих пацанов взял, прапор? — спросил он глухо, будто из бочки.

Я смотрел ему в глаза. Спокойно, холодно.

— А они что, присягу лично тебе давали? За тебя кровь проливают?

Горохов скривил губы.

— А спросить? Ко мне прийти, по-людски: «Димон, дай людей»? Или ты думал, раз ты прапор, а я только старший сержант, так тебе всё можно?

— Я повторяю свой вопрос, — невозмутимо сказал я. — Они тебе лично присягу давали?

— Я из них людей сделал. Настоящих бойцов, — зло поморщился Горохов. — И никому не позволю…

— Я знал много хороших солдат, — перебил я Горохова. — Со многими служил. Со многими дружил. И что-то не припомню я, чтобы рядом с ними где-то был старший сержант Горохов, который «из них людей сделал».

Он не ответил. Но вдруг отвел взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на стену. Руки его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я видел, как побелели костяшки.

— Ты считаешь себя особенным, так? — проговорил я. — Считаешь, что без тебя тут всё рухнет?

Горохов промолчал, но зыркнул на меня. Зыркнул зло, с настоящей ненавистью.

— Я бы мог отчитать тебя и выгнать нафиг из каптёрки, — продолжал я. — Я в своём праве. Я старший по званию. Я командир.

— Ну так попробуй. Выгони, — пробурчал Горохов.

— Я бы мог поговорить с тобой на твоём языке, Дима, — спокойно проговорил я, проигнорировав его слова. — Вышвырнуть тебя отсюда силой. Да так, что летел бы ты дальше, чем видел.

Горохов набычился, привстал, но почти сразу сел. Лицо его сделалось хищным, суровым. Плечи напряглись, давая понять, что он готов к борьбе.

— Но я этого не сделаю, — покачал я головой. — Знаешь, почему?

— Мне плевать.

— Потому что из тебя всё еще можно сделать что-то толковое, Дима, — сказал я. — Но только при одном условии.