В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 26

Я оказался сверху. Тут же коленом прижал его корпус, левой рукой перехватил его кисть, вцепившуюся мне в штанину. Пальцы его были скользкими от пота, но я зажал кисть Горохова крепко. Руками вцепился ему в кисть, нащупал первый попавшийся палец старшего сержанта. Потом резко, коротко, с хрустом — вывернул безымянный палец в сторону, куда гнуть не положено.

Горохов взвыл. Не закричал — именно взвыл, по-звериному. В глазах его на секунду мелькнул настоящий, детский шок. Он просто не ожидал этого. Совсем не ожидал.

— Ты че творишь, прапор⁈ — выдохнул он, всё ещё не совсем понимая, что произошло.

А потом здоровой рукой рванул меня за майку на животе. Пальцы его, толстые, сильные, вцепились крепко. Я почувствовал, как что-то затрещало, а потом подмышкой стало очень просторно. Но обращать внимания на такую мелочь времени просто не было. Тогда я, всё ещё не выпуская его травмированную руку, просто сжал кисть посильнее.

Горохов заорал. Рука, вцепившаяся в майку, тут же ослабла. Он отпустил меня, но тут же вцепился в руки. Дёрнулся, пытаясь высвободить кисть, но я держал мёртвой хваткой.

— Тихо… — сквозь зубы процедил я. — Тихо, родной.

Горохов несколько мгновений ещё дёргался подо мной, потом, наконец, затих. Его грудь над моим коленом высоко вздымалась при каждом вдохе.

— Веди себя хорошо. Не то сломаю указательный, — прошипел я. — Стрелять сможешь только сигареты у бойцов. Понял?

Горохов уставился на меня волком. С настоящей, прямо-таки безумной яростью в глазах. Но потом он всё-таки затих, борясь с собственным дыханием.

Я отпустил его руку: буквально кинул ему её, как подачку.

— Ты че… сука… творишь, прапор? — задыхаясь, проговорил он, нянча собственную руку. Безымянный палец неестественно торчал в сторону. И уже начинал мерзковато синеть.

Я наклонился чуть ниже к старшему сержанту. Голос мой сделался тихим, ледяным:

— Считай, что применяю телесные наказания, товарищ старший сержант, — сказал я холодно. — Ты ведь у нас такое любишь, да?

Он молчал. Только дышал тяжело, с хрипом, и смотрел на меня снизу вверх. Взгляд его после моих слов вдруг изменился. В глазах смешались боль, злоба и… растерянность? Не знал он, что делать. Впервые, наверное, не знал.

— Знач так. Умом не понимаешь, — проговорил я, — дойдёт через руки. С сегодняшнего дня я тебя буду воспитывать. Как малое дите воспитывать. Понял меня?

— Пошел… Пошел к черту… — прошипел он негромко.

— Понял, я спрашиваю? — повторил я, схватив его за ворот майки.

Тяжёлые шаги раздались у меня за спиной. Зайцев подбежал к нам, за ним подтянулись бойцы. Я отпустил Горохова, поднялся. Отряхнул майку от пыли. Осмотрел сильно разошедшийся шов подмышкой.

— Что тут у вас⁈ — Зайцев запыхался, лицо его сделалось красным.

Я кивнул на Горохова, который уселся на землю, держась за руку.

— Да вот, товарищ лейтенант, Горохов неудачно упал. Палец, кажется, вывихнул.

Зайцев посмотрел на меня, потом на Горохова, который принялся грузно подниматься на ноги.

— Покажи! — прикрикнул Зайцев. — Это приказ!

Горохов нехотя протянул руку. Зайцев присвистнул. Перевёл взгляд на меня. Я стоял с невозмутимым видом, будто ничего особенного не случилось.

— Как так вышло? — спросил Зайцев.

Горохов молчал. Смотрел в землю. Но челюсть его напряглась. Желваки заиграли под скулами. Потом он выдавил:

— Неудачно… упал.

Зайцев хмыкнул. В глазах его мелькнуло понимание, но виду он не подал.

— Дуй к фельдшеру! Немедленно!

Горохов не сдвинулся с места. Медленно поднял голову и посмотрел на Зайцева. Взгляд у него был тяжёлый, злой. Таким взглядом смотрят волки, когда их загоняют в угол. Зайцев на мгновение стушевался. Я видел это по тому, как дёрнулся его кадык.

Я шагнул вперёд.

— Да ладно, Вадим Михалыч, чего фельдшера дёргать из-за такой ерунды? — сказал я спокойно. Даже дружелюбно. — Давай, Дениска, руку сюда. Я мигом вправлю.

Горохов зыркнул на меня. В глазах его блеснули ненависть пополам с недоверием.

— Я разберусь сам, товарищ прапорщик, — просипел он сквозь зубы.

Я пожал плечами.

— К вечеру рука распухнет, завтра автомат не удержишь. На стрельбах — ноль. А потом в госпиталь на вертушке. Повезёт, если на заставу через месяц вернёшься.

Горохов колебался. Я видел это по его глазам, по тому, как он переводил взгляд с меня на свою руку. Палец посинел ещё сильнее. Ещё час — и вправлять будет поздно, только к хирургу.

Я не стал ждать. Подошёл, решительно взял его за запястье. Горохов дёрнулся, как от удара током.

— Ты че творишь⁈ — зарычал он, хватаясь за мою одежду здоровой рукой.

Я не ответил. Дёрнул его палец.

Раздался щелчок.

Горохов заорал. Громко, истошно. Отшатнулся, схватился за руку. Тяжело дыша, уставился на палец, который вдруг встал на место.

Тишина на полосе наступила такая, что слышно было, как на ближайшем холме ветер гоняет пыль. Бойцы застыли статуями. Фокс с Громилой на брёвнах — с открытыми ртами. Зайцев молчал, только переводил взгляд с меня на Горохова и обратно.

Я протянул руку, хлопнул Горохова по плечу. Он вздрогнул всем телом, не отрывая взгляда от своей руки. Тогда я подался к нему ближе.

— Первый урок, Горохов, — сказал я тихо, но твёрдо, так, чтоб слышал только он. — Надеюсь, ты усвоил.

Потом добавил громче:

— Нормально всё с ним. До свадьбы заживёт.

Горохов ничего не ответил. Только медленно, тяжело пошёл прочь. Не глядя ни на кого, отправился к своему отделению. Пошёл прочь от круга. В его походке уже не чувствовалось той уверенной наглости, с которой он шёл сюда. Только злоба, боль и унижение.

Я смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Зайцева. Тот только головой покачал, но ничего не сказал. Повернулся к бойцам.

— Чего встали⁈ — рявкнул он. — Следующий! Первое отделение, на старт! Второе — в круг! Продолжаем занятия!

Ближе к вечеру солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Тени от землянок вытянулись, поползли по плацу, прячась одна за другую.

Горохов со своими убыли в наряд часа два назад. Я видел, как они уходили — Штык, Кочубей, Клещ, Мулла. Горохов шёл впереди, руку держал в кармане, на меня даже не взглянул. Только сплюнул себе под сапоги, проходя мимо КПП. Злой, притихший. Это хорошо. Злой и притихший — значит, думает. Глядишь, до чего-нибудь и додумается. А нет — так я ему опять помогу.

Я сидел у каптёрки на очень удобном пеньке, стоящем под её стенкой. Перебирал старое, отжившее своё снаряжение. В ящике лежали вещмешки и подсушки. Я смотрел, что можно ещё использовать, а что списать окончательно.

Фокса я заметил не сразу. Он стоял метрах в десяти, у одной из землянок личного состава. Стоял и мялся. Переступал с ноги на ногу, смотрел то на меня, то в сторону. Потом, видно, решился — подошёл.

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я поднял голову, кивнул:

— Обращайся, Тёма. Чего такое?

Он сделал ещё шаг, остановился. Руки его висели вдоль тела, но пальцы мелко подрагивали — то ли от слабости после ранения, то ли от волнения. Лицо снайпера было бледное, под глазами тени. Видать, спал он в последнее время неважно.

— Это… насчёт сегодняшнего утра. С Гороховым.

Я отложил очередной рваный подсумок, вопросительно посмотрел на Фокса.

— Вы это нарочно? — спросил Фокс. — Ну, чтоб нам с Громилой помочь?

Усмешка сама собой тронула губы. Я покачал головой:

— А ты как думаешь? Сам он, по-твоему, упасть так ловко не мог?

Фокс сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Не знаю… Просто… если вы из-за нас, то зря.

Я нахмурился. Он продолжал, глядя куда-то в сторону, на горы:

— Дикого волка воспитывать — только злить. Горохов нынче хмурый, как туча. Он теперь вернётся с наряда, и только попробуй ему под руку подвернуться когда не надо… Мало не покажется.

Голос его дрогнул на последних словах. Фокс вообще парень крепкий, я видел его в деле — не трус. Но тут чувствовалось: боится. Не за себя даже. За своих. За всех своих.