Нерон - Иггульден Конн - Страница 5

Глаза императора заблестели от горя. Он сморгнул. Слеза могла стать реальной, как уголек, выкатившийся из груды серого пепла, в который давно превратилась его душа.

– Если бы мой сын выжил, я бы провел там свои последние дни. Мой единственный сын. В нем было столько страсти! Ты конфликтовал с ним, Сеян, да? Вы столько раз спорили и ссорились. – Тиберий заметил страх в глазах Сеяна и небрежно от него отмахнулся. – О, ты же не думаешь, что я на острове был слеп и глух ко всему, что происходит в Риме? У меня были здесь глаза и уши… они и сейчас есть. Не сомневайся: когда он умер, я разослал своих неприметных мышей по всем темным уголкам этого города. Они слушали, вынюхивали, выискивали. Они должны были найти доказательства того, что это боги, а не что-то иное, отобрали его у любящего отца… Ему было тридцать семь лет, Сеян. Понимаешь? Крепкий здоровый мужчина в расцвете лет. Кто станет винить меня в том, что я решил провести расследование? У людей такие черные души. И все же… моего любимого мальчика в одну ночь убила лихорадка.

Тиберий, скорее почувствовав, нежели услышав движение Сеяна, на несколько мгновений умолк. Император один знал, как и чем закончится этот вечер. Он по глотку, словно чашу фалернского вина, опустошал этого стоявшего перед ним на коленях человека и хмелел в процессе разговора.

– Я скорбел, как скорбят все любящие отцы: рвал на себе волосы, заливал горе вином и выблевывал его, пока меня не накрыла безысходность. Я мог бы умереть от тоски, и тогда императорский престол унаследовали бы дети другого римского мужа. Тебе ведь известны их имена, не так ли, Сеян? Уверен, что известны. Нерон? Молодой красавец-квестор. Но его обвинили в порочных связях с мужчинами. Кажется, был выпущен указ о его ссылке на год. Все так? Ты посчитал, будет правильным напомнить представителю нобилитета о том, какая на него возложена ответственность. И я согласился. Простолюдинам, Сеян, этого не понять! Они – не мы. Простолюдины склонны уважать того, кто дарует, но не того, кто принимает даруемое, не того, кто, принимая, превращается в женщину. Бедный Нерон. Я писал ему, когда он был в изгнании. Ты знал об этом? Я хотел, чтобы он понял: Римом не может править тот, кто опускается на колени перед другими мужчинами. Бедный мальчик. Думаю, выбор оказался ему не по силам. Чувство стыда тяготило его, и он наложил на себя руки.

Произнося эту речь, Тиберий не спускал глаз с пленника. Сеян не отводил взгляда, что можно было принять за признание. Невиновный не понял бы, что его обвиняют. Невиновный наверняка бы опустил голову или принялся растерянно моргать. Тиберий мысленно проклял себя за рассеянность – получалось, он, несмотря на все свои усилия, на всех засланных в Рим шпионов, все же оставался слеп и глух.

– А потом, Сеян, его брату тоже предъявили обвинения! Друз грубо овладел женой одного сенатора в ее же покоях. – Тиберий усмехнулся. – Но вот что странно. Это было признано изнасилованием только после того, как до сенатора дошли сплетни. Ты читал те донесения, Сеян? Женщина сказала, что все произошло после вечерних возлияний и она в темноте приняла его за мужа. Умно придумано, да?

Тиберий взял голову друга в ладони и наклонил так, будто собрался поцеловать его в губы. По щеке Сеяна потекли выдавленные из шелковой подушечки капли ароматического масла.

– Я, конечно, мог бы спасти его, но мне поступили донесения о том, что он плетет заговор с целью меня сместить! Ему было двадцать пять. Возможно, просто не терпелось унаследовать титул императора. О молодость! Ей свойственны порывы на грани безрассудства. Сеян, ты помнишь себя в этом возрасте?

– Доминус, прошу… – начал было Сеян.

Но Тиберий как будто его не слышал. Никто не смеет перебивать императора.

– Я был далеко от Рима, – продолжал он. – Меня занимали только искусство и спортивные состязания. Теперь я сожалею, что не призвал тебя на Капри. Там бы ты у меня и затанцевал, и запел.

Голос старого императора стал сиплым. Тиберий закашлялся. Кашель все не прекращался. Тиберий отпустил голову узника, и Сеян отвернулся, только бы не видеть слабость того, кто одним лишь кивком или жестом мог решить его судьбу.

Тиберий пошатнулся. Перед глазами поплыли белые круги. Он боковым зрением заметил, как один из стоявших в тени сделал шаг вперед. Его свидетель.

Император поднял раскрытую ладонь, жестом остановив этого молодого человека. Со стороны могло показаться, будто он пытается удержать равновесие, чтобы не упасть.

– Все хорошо, мой мальчик! Это всего лишь приступ. Скоро я снова буду в порядке, ведь за мной будут ухаживать лучшие доктора Рима.

Тиберий отбросил шелковую подушечку. Она с громким шлепком приземлилась на мраморный пол, и почти сразу к императору приблизился раб с новой, уже пропитанной ароматическими маслами.

– Я лично скрепил печатью тот указ, Сеян. Друз Юлий Цезарь должен быть на два года заключен в темницу на Палатине. Это наказание было для него настолько жестоким и унизительным, что он решил уморить себя голодом.

Тиберий наклонился к узнику так близко, что тот почувствовал запах гнилых зубов императора и еще чего-то мерзкого.

– Но, Сеян, я не опустил руки. Тех стражников схватили и допросили с пристрастием. Как думаешь, они назвали твое имя?

– Повелитель, они не могли этого сделать. Я верен тебе.

– Все так, они тебя не назвали. Но был один момент, который привлек мое внимание. Он беспокоил меня, как шишки в паху или на животе, которые не заживают, после того как их вскрыли доктора. Мой личный врач тщательно изучил тело. Оно было такое худое… Кожа да кости. И знаешь, что оказалось в желудке этого милого мальчика?

Узник помотал головой.

– Солома, Сеян. Врач обнаружил комок пережеванной соломы, плотный, как коровья жвачка. Так однажды червяк в каком-то фрукте привел меня на камбуз ожидавшего отплытия на Капри корабля… Жизнь собственного сына я могу назвать трагедией. Могу допустить и то, что Нерон пребывал в отчаянии… Но тот, кто решил уморить себя голодом, не станет жрать солому из жалкого матраса, который ему кинули стражники.

Повисла тишина. Тиберий стер масло с уже распухших воспаленных губ.

– Подозрения, сплошь сомнения и подозрения… – процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал зловеще на фоне шипящего в жаровнях огня. – О, сколько же вони исходит от всех этих подозрений. Я, Сеян, приставил к тебе своих людей. Они рассказали мне все о статуях, которые ты сам себе воздвиг, о том, как щедро ты тратил деньги из моей казны, празднуя свой день рождения. Ты, будучи не больше чем моим голосом в Риме, возомнил себя равным императору. Будь честен и скажи: почему это произошло? Все так сложилось, потому что я слишком долго отсутствовал здесь? Ты решил, что я ничего не узнаю? Или решил, что, даже когда узнаю, мне будет на это плевать?

– Ты заранее признал меня виновным, хотя это не так. Какой смысл отвечать на твои вопросы? – попытался возразить Сеян.

Император ухмыльнулся:

– Ты виновен, Сеян. Но исход может быть разным. Сначала Капитолину воздали почести, а потом, по прошествии нескольких лет, предъявили обвинения и сбросили с Тарпейской скалы, считай, вот с этого самого места. Я могу сделать с тобой нечто подобное, а могу повесить или посадить на кол… Видят боги, вариантов у меня много. Например, тебя можно крепко связать и оставить умирать. Это займет чуть больше времени, но зато твоя жена и дети… Кстати, как они, Сеян? У них все хорошо? Так вот, в этом случае они смогут похоронить тебя достойным образом… а не по частям.

Тиберий улыбнулся. Ему казалось, что у него тонкий юмор, – он сумел разжечь слабый огонек надежды, а потом взял и потушил. Да, наблюдать, как в глазах человека, которому когда-то доверял, угасает этот огонек, – чистейшее удовольствие.

– А теперь подойди, Гай, – продолжая смотреть на Сеяна, позвал Тиберий. – Ты должен взглянуть на это.

Послышались чьи-то шаги, и стоявший на коленях префект увидел того, к кому обращался император.