Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 1

Боже, как же холодно!

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то дергал за невидимую веревку, вытаскивая меня из бездны. И первым, что пробилось сквозь черную пелену, была боль. Ноющая, будто меня пропустили через промышленный пресс и выбросили догнивать на мороз.

Нет, это была не та стерильная прохлада кондиционера в серверной. Это был холод, вгрызающийся в мясо клыками. Холод вонзался в кости, заставляя зубы выбивать дробь, которую я не мог контролировать.

Я попытался вдохнуть и ледяной воздух полоснул по легким ножом, обдав их запахом чего-то спёртого и давящего. Навоз? Деготь?

— М-м-гх… — из горла сорвался жалкий хрип, больше похожий на рычание подыхающего зверя.

Где мой офис? Где эргономичное кресло, стаканчик с остывающим латте, убаюкивающий гул кулеров? В сознании билась жизнь из 2026-го: дедлайны, мягкое свечение монитора, уютная стерильность опенспейса. А реальность же методично вышибала эти картинки грубым сапогом.

Я лежал на холодном камне, высасывающем последнее тепло из тела. Во рту застыл мерзкий привкус крови пополам с грязью. С трудом разлепив веки, я увидел, что надо мной нависал не привычный подвесной потолок «Армстронг», а закопченный каменный свод. Казалось, что темнота по углам шевелилась и дышала.

Звуки… Вместо городского шума доносилось натужное храпение, лязг цепи и злобное ворчание где-то в опасной близости.

Я попытался опереться на руку, чтобы подняться и замер, онемев от ужаса. Это была не моя рука!

В тусклом свете из узких бойниц я разглядел широкую ладонь с въевшейся грязью, обломанными черными ногтями и мозолями твердыми, как задубевшая кирза. Мои пальцы пианиста-кодера, привыкшие танцевать по клавиатуре, исчезли. Вместо них был грубые, рабочие ручищи.

Паника, вместе с отголосками сознания тела, в котором я оказался, ударила разрядом дефибриллятора прямо в мозг. Я дернулся, судорожно ощупывая себя. Одежда… Грубая, колючая шерсть, дерюга, насквозь пропахшая потом и псиной. Это не мой брендовый пуховик. Даже не нелепый костюм с корпоратива реконструкторов. Это было настоящее — домотканое, пугающе реальное.

Но всё это отходило на второй план… «ГДЕ Я?» Вот был главный вопрос!

Следующих несколько минут я старался принять одну, казалось бы невозможную истину.

Я не просто переместился хрен знает куда. Я точно в чужом теле.

Осознание ударило даже больнее холода. Дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра чужой грудной клетки, грозясь разорваться. «Спокойно, Максим, спокойно! Думай!» — заорал внутренний голос, пытаясь перекричать подступающую истерику. Инженерный мозг цеплялся за логику, как утопающий за соломинку.

Но времени на рефлексию мне не дали.

В бок врезался увесистый удар. Воздух со свистом вылетел из легких, я свернулся калачиком от боли, судорожно хватая воздух.

— Ишь, разлегся, падаль! — рявкнул над ухом пропитой бас. — А ну вставай, пока барин не углядел! Налакался, скотина, и дрыхнешь у псов!

Стараясь обуздать боль, я поднял взгляд. Надо мной нависал огромный мужик с всклокоченной бородой и засаленном тулупе. Вилы в его руках выглядели убедительно и угрожающе и что-то мне подсказывало, что следующий удар точно будет не древком.

— Не бей… — прохрипел я, не узнавая свой голос.

— «Не бей»! — передразнил мужик, сплюнув слюну к моим ногам. От него несло перегаром так, что можно было опьянеть от одного вдоха. — А как псарню-то чистить, ежели ты тут лежишь посередине? Вставай, говорю, морда пьяная! Да вали отсель.

Он замахнулся снова и инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли — я по-крабьи отполз к стене, вдавливаясь спиной в ледяную кладку. Холод от камня пробирал даже через плотную ткань кафтана.

Конюх? Псарь? Крепостной?

Я лихорадочно осматривал пространство. Эта обстановка, материал, одежда что на мне, что на этом мужике… Это не декорации театра. Декорации так не воняют. Слишком натурально.

Я в прошлом.

В теле какого-то бедолаги, которого мужик с вилами считает пьяницей.

Рука бессознательно дернулась к карману, чтобы проверить смартфон. Привычка человека XXI века, ищущего спасение в черном зеркале экрана. Гугл подскажет, карты выведут…

Но кармана на привычном месте не было. Я судорожно обшарил пояс, складки грубой ткани. Ничего. Ни гладкого корпуса, ни зажигалки, ни набора карточек.

Меня накрыл ужас абсолютного одиночества. Моя «личность» осталась там, в 2026-м, а здесь я… по всей видимости никто. Грязь под ногами.

— Чего буркалы вылупил? — мужик шагнул ко мне, явно готовый добавить пинка для ускорения. — Аль белая горячка схватила?

Я сжался, глядя снизу вверх. Первым делом перестать раздражать мужика. Слиться с этим миром прямо сейчас, немедленно, иначе этот бородач просто забьет меня насмерть и никто даже фамилии не спросит. А дальше… Играть.

— Встаю, дядька, встаю… — пробормотал я, заталкивая подальше свои интеллигентские замашки и копируя его интонации. — Голова гудит, спасу нет… Не губи…

Мужик хмыкнул, опустил вилы, но смотрел все еще с подозрением и брезгливостью.

— То-то же. Шевелись давай. Мне работать надо, а то плетей дадут.

Он развернулся и, гремя сапогами, потопал вглубь коридора, оставляя меня наедине с полу тьмой и холодом.

Я прижался к стене, ощущая дрожь в коленях. Значит псарня. Явно прошлый или позапрошлый век. В голове всплывали исторические факты, когда-то прочитанные для саморазвития, но сейчас они казались издевкой.

Я посмотрел на руки — грязные, в садинах. Сжал кулаки. Разжал. В них была сила.

— Ладно, — прошептал я в темноту, выдыхая белое облачко пара. — Смартфона нет. Помощи ждать неоткуда. Значит, работаем с тем, что есть.

Если это игра — уровень сложности тут явно «Хардкор».

Холод в этом каменном мешке ощущался как агрегатное состояние моего отчаяния. Я понимал, что если останусь здесь, то просто околею. Или тот бородатый с вилами вернется и добавит для профилактики.

Нужно тепло. Где тепло — там кухня. Где кухня — там жизнь. Логика примитивная, как код на «Бейсике», но другой у меня пока не было.

Я, пригибаясь и стараясь не шуметь своими дубовыми сапогами, стал двигаться вдоль стены к светлеющему проему. Снаружи доносились ритмичные и резкие звуки. Не шум города, не гул машин. Это было похоже на работу огромного, живого метронома.

Выбравшись из затхлого полумрака псарни, я оказался за углом какой-то хозяйственной пристройки. В лицо ударил свежий морозный ветер. Я замер, прижавшись плечом к шершавой каменной кладке, и осторожно выглянул наружу.

Картинка, открывшаяся мне, обладала пугающей четкостью 8К-разрешения.

Огромный, выметенный до последнего камушка плац. Свинцовое небо нависало над ним тяжелой крышкой гроба. А внизу, на этой серой сцене, разворачивался спектакль, от которого у меня, человека двадцать первого века, внутренности скрутило в тугой узел.

Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.

— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.

По живому коридору вели человека.

Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.

Самое страшное — это звук.

Вжик. Чвак.

Вжик. Чвак.

Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.

Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.