Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 11

Николай не остановился. Не сбился с шага. Его лицо осталось таким же каменным. Но я увидел, как на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, что и тогда, над картой Аустерлица. Он чуть прикрыл веки — принимая мой ответ.

Это длилось меньше секунды. Пинг прошел. Пакет данных доставлен. Соединение установлено.

— … и поэтому смета на фураж требует пересмотра, Ваше Высочество… — продолжал бубнить чиновник, ничего не заметив.

Процессия прошла мимо, удаляясь в конец коридора. Только стук сапог и звяканье шпор.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Ни слова не было сказано. Никаких бумаг не подписано. Но договор был заключен. Самый крепкий договор в мире — безмолвный пакт двух одиночек во враждебном окружении.

«Знания в обмен на крышу», — подумал я, провожая взглядом прямую спину подростка.

— Чего застыл? — пихнул меня конвоир. — Шевелись, дрова сами себя не отнесут.

Я удобнее перехватил вязанку. Дрова теперь казались легче.

— Иду, служивый, иду, — бодро ответил я. — У меня теперь, знаешь ли, есть стимул работать.

Игра перешла на новый уровень. Аккаунт верифицирован.

Зима в Санкт-Петербурге — это не время года. Это стихийное бедствие с пропиской. Ветры с залива дуют так, что кажется, они просачиваются сквозь стены, сквозь кирпич, сквозь одежду и кожу, превращая костный мозг в ледяную крошку.

Дворец промерзал. Несмотря на тонны сжигаемого дерева, углы в парадных залах покрывались инеем, а дамы на балах синели в своих декольте, напоминая замороженных кур в супермаркете.

Но настоящей головной болью управляющего Карла Ивановича была «Зеленая гостевая». Угловая комната в северном крыле. Проклятое место. Сколько бы дров туда ни вбухивали, температура там держалась на уровне хорошего морга. А через несколько дней туда должны были заселить важного прусского посланника. Заморозить дипломата — значит создать международный инцидент.

Я узнал об этом случайно, когда принес очередную корзину угля в канцелярию. Карл Иванович орал на старшего печника, тряся сизыми щеками:

— Ты мне что говоришь, олух⁈ Что значит «место гиблое»⁈ Я тебе это «гиблое место» сейчас устрою на конюшне! Пруссак приедет — что я ему скажу? Тулуп выдам⁈

Печник, мрачный детина по имени Ерофей, только мял шапку:

— Да топили мы, Карл Иваныч! Три воза березы спалили! Стены ледяные. Тяги нет, дым в комнату валит, а тепла — шиш. Перекладывать надо, а зимой кто ж кладет? Глина не схватится, треснет.

Управляющий схватился за сердце и потянулся к графину с водой. Ситуация — цугцванг.

Я поставил корзину. Громко. Так, чтобы уголь хрустнул.

— Дозвольте слово, Карл Иванович.

Оба обернулись. Ерофей посмотрел на меня как на говорящую табуретку, а управляющий — с усталой ненавистью.

— Опять ты? — простонал он. — Ты угля принес? Вот и вали отсюда. Без тебя тошно.

— Я могу поправить печь в Зеленой, — сказал я спокойно.

В кабинете повисла тишина. Ерофей хмыкнул:

— Ишь ты, прыщ какой выискался. Я двадцать лет печи кладу, а этот чумазый…

— Двадцать лет кладете, а дипломаты мерзнут, — парировал я, не глядя на него. Я смотрел только на Карла. — Ваше благородие, терять вам нечего. Если я не справлюсь — ну, запорете меня, делов-то. А если справлюсь — спасете свою честь перед начальством. И пруссака не заморозите.

Карл Иванович прищурился. В его глазах боролись бюрократический страх и надежда утопающего.

— Ты ж механик, говорил? — недоверчиво протянул он. — А тут кирпич, глина.

— Тепло — это тоже механика. Движение газов, — я использовал свою любимую мантру. — Дайте мне два дня. Глину, песок и доступ в комнату. И одного помощника, чтобы кирпичи подавал.

— Глина сырая, сохнуть месяц будет! — встрял Ерофей. — Лопнет печь, уморишь всех!

— Не лопнет, — отрезал я. — Я состав знаю. Секретный. Немецкий.

Это был блеф, конечно. Никакого «немецкого секрета» не было. Была химия за 8 класс и понимание физических процессов.

Карл Иванович барабанил пальцами по столу. Часики тикали. Посланник ехал.

— Ладно, — выдохнул он, махая рукой. — Черт с тобой, фон Шталь. Ерофей, дай ему инструмент, материал и помощника. Но если через два дня в комнате будет холодно — я тебя, Максим, лично в той печи и сожгу.

Зеленая гостевая встретила меня могильным холодом. Изо рта шел пар. Красивая изразцовая печь в углу выглядела величественно, но на ощупь была чуть теплее трупа.

Я открыл заслонку, сунул руку внутрь. Так и есть. Прямоток. Канал широкий, как проспект, труба высокая. Весь жар со свистом улетает в небо, отапливая петербургских ворон, а кирпич просто не успевает прогреться. КПД — процентов пятнадцать, не больше. Энергоэффективность уровня «катастрофа».

— Ну что, пациент, будем делать резекцию, — пробормотал я, сбрасывая кафтан. Остался в грязной рубахе. Холодно, но работа согреет.

Ерофей выделил мне в помощь самого молодого и бестолкового подмастерья — Ваньку. Глина, песок и кирпич уже лежали горой на ветоши, чтобы не попортить паркет.

— Ломай, — скомандовал я Ваньке.

Парень вытаращил глаза.

— Как ломай, дядька Максим? Всю?

— Лицевые изразцы аккуратно снимай, складывай по порядку — один кирпич за другим. А внутрянку — выбивай к чертям. Нам нужно нутро перебрать.

Мы работали как проклятые. Я чувствовал себя хирургом, который проводит операцию на сердце в полевых условиях. Мы разобрали «брюхо» печи за три часа.

Теперь — архитектура.

В моем времени это назвали бы «колпаковой печью» системы Кузнецова, адаптированной под реалии 19 века. Или, проще говоря, принцип свободного движения газов. Горячий воздух должен не вылетать в трубу, а подниматься вверх, под свод «колпака», застаиваться там, отдавая тепло кирпичу, и только остывая, опускаться вниз и уходить в дымоход.

Я чертил схему прямо на полу куском мела. Ванька смотрел на мои каракули с суеверным ужасом.

— Теперь раствор, — я подошел к корыту с глиной. — Соль где?

— Туточки, — Ванька протянул мешочек. — А зачем соль-то? Суп варить?

— Суп из топора, — буркнул я. — Сыпь. Горсть на ведро.

Соль повышает гигроскопичность и прочность шва при высоких температурах. Старый лайфхак. Глина не так быстро отдает воду, швы не трескаются при первой топке. А еще я потребовал добавить в раствор мелко рубленую солому и, к ужасу Ваньки, заставил его бежать на кухню за десятком сырых яиц. Белок — отличный пластификатор.

— Ты точно колдун, — шептал Ванька, разбивая яйца в глиняную жижу. — Яичницу с землей мешаешь…

— Мешай, не болтай. Нам нужен монолит.

Кладка шла тяжело. Руки ныли от усталости. Я выкладывал каналы, сужал их, создавая «катализатор» горения, расширял камеру дожига.

Я делал не просто печь. Я делал реактор.

Ерофей пару раз заглядывал в комнату, скептически хмыкал, глядя на мою странную конструкцию внутренностей, но не лез. Ждал провала.

К ночи второго дня мы закончили. Печь стояла собранная, швы затерты. Выглядела она так же, как и раньше — благородно, в белых изразцах. Но внутри у нее теперь был новый «движок».

— Всё, — я вытер пот со лба рукавом, оставляя глиняный развод. — Теперь сушка.

Мы разожгли маленький огонек. Щепки. Нельзя сразу давать жар — разорвет. Нужно прогревать медленно, нежно. Я сидел у открытой дверцы всю ночь, подкидывая по одной лучине, слушая, как гудит и дышит мой глиняный голем. Я спал урывками, прямо на полу, просыпаясь от каждого треска.

К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.

— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?

— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.

Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.