Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 13

— Нам велено пользоваться параллельной линейкой, — он кивнул на тяжелый латунный брусок на роликах.

— Выкиньте, — отмахнулся я. — Ролики проскальзывают. Бумага неровная. Вам нужна база. Жесткая привязка к реальности.

Я огляделся. В углу стояли запасные рамы для картин. Я подошел, выломал тонкую, ровную планку. Вернулся к столу. Приложил ее к короткому краю его линейки под углом девяносто градусов.

— Веревка есть? Или суровая нить?

Николай, уже втянувшийся в процесс, метнулся к комоду, достал бечевку для перевязки книг.

Я туго примотал планку к линейке, создав грубое подобие буквы «Т».

— Это, Ваше Высочество, называется «голова». Мы цепляем ее за край стола. Вот так.

Я упер перекладину в торец столешницы.

— Теперь ваша линейка ездит только вверх-вниз. Строго параллельно самой себе. Никаких перекосов. Никаких дрожащих рук. Геометрия диктует условия, а не ваши нервы.

Я положил чистый лист ватмана, прикрепил его к столу каплями воска по углам.

— Попробуйте провести горизонтали.

Он сел. Прижал мой самодельный «костыль» к краю стола. Провел линию. Сдвинул вниз. Провел вторую. Третью.

Шшш… Шшш… Шшш…

Звук был медитативный. Линии ложились одна к одной, как солдаты в строю. Параллельные. Ровные. Одинаковые.

Лицо Николая менялось. Разгладилась морщинка меж бровей. Дыхание стало ровным. Он попал в поток. Хаос мира, где на него орали генералы, где шептались придворные, где он был одиноким долговязым подростком, отступил. Остался только белый лист и черная, послушная линия.

— Порядок… — прошептал он. — Господи, какой порядок.

— А теперь — самое главное, — я наклонился над его плечом. — Начертательная геометрия. Проекции.

Гаспар Монж доживет до 1819 года, но его наука начнет пробивать себе дорогу в Россию только спустя год. Или два. Навряд ли Опперман знал её. Преподавали тут «по старинке», через пень-колоду.

— Смотрите, — я взял огрызок мела и нарисовал на столешнице (варварство, но наглядное) трехмерный куб. — Вы пытаетесь нарисовать крепость, как вы её видите глазом. А чертеж — это не картина, которая показывает изнутри.

Я показал ему принцип трех проекций. Вид сверху, вид спереди, вид сбоку. Связь линий.

— Основной контур — жирный. Толстый. Это стена. Это то, что можно потрогать, — говорил я, — А размеры, выносные линии — тонкие, как паутинка. Они — информация. Не путайте материю и информацию, Ваше Высочество.

Мы просидели час. Или два.

Свечи догорели наполовину. У меня затекла спина. Но Николай строил свой бастион. Он впервые не мучился. Он создавал мир.

С моей самодельной рейсшиной и заточенным «лопаточкой» грифелем его чертеж выглядел так, будто его напечатали на плоттере. Строгие углы равелина. Изящные дуги амбразур. Штриховка откосов — ровная, частая, гипнотизирующая.

Он закончил обводку тушью. Отложил инструмент. Откинулся на спинку стула и посмотрел на свою работу.

В его взгляде было нечто большее, чем просто удовлетворение от сделанной домашки. Это был взгляд демиурга, который только что отделил свет от тьмы и увидел, что это хорошо.

— Идеально, — тихо сказал он. — Ни одной помарки. Всё… на своих местах.

Он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Максим… — он замялся, подбирая слова. — Вокруг… везде такой бардак. Люди врут. Приказы не исполняются. Все суетятся, интригуют. А здесь… Здесь всё честно. Если линия прямая — она прямая. Если угол прямой — он девяносто градусов, и ни градусом меньше. Здесь я… я главный. Я устанавливаю правила, и они работают.

Я кивнул. Я понимал его. Я сам прятался в код, когда реальность 21 века становилась невыносимо душной. Перфекционизм — это не каприз. Это убежище. Для него — единственное убежище от того безумия, которое готовит ему судьба под именем «Империя».

— Чертеж — это закон, Ваше Высочество, — сказал я серьезно. — Но помните: бумага все стерпит, а овраги — нет. Идеальная геометрия должна учитывать реальность. Вон там, на фланге, у вас «мертвая зона». Красиво, но враг пролезет.

Николай встрепенулся, всмотрелся в чертеж.

— Где? А… вижу! Сектор обстрела перекрыт выступом. Черт!

Он потянулся к ножу, чтобы соскоблить ошибку, но я перехватил его руку.

— Не надо. Не портите красоту. Просто проведите вот здесь, — я показал пальцем, — контр-апрош. Тонкой линией. Как будто мы достраиваем укрепление. Ошибку не надо стирать, её надо… нивелировать инженерным решением.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

— Нивелировать… Ты странный мужик, Максим фон Шталь. Ты говоришь, как академик, а топишь печи.

— Жизнь — сложная штука, Ваше Высочество. Никогда не знаешь куда занесет на повороте судьбы. Нелинейная. Как ваша парабола.

— Ты оставишь мне это? — он кивнул на мою уродливую, скрученную веревками рейсшину.

— Она ваша. Только прячьте, когда Опперман придет. Скажет еще, что не по уставу.

— Плевать на устав, — вдруг твердо сказал Николай. В его голосе впервые прорезались металлические нотки того Николая I, которого будет знать история. — Главное — результат. И порядок.

Он аккуратно свернул свой идеальный чертеж в трубку.

— Иди, Максим. Спасибо. Завтра… Завтра приходи. Я хочу разобраться с эпюрами. Генерал объясняет непонятно, а у тебя… у тебя выходит, что это просто.

— Приду, — я поклонился. — Эпюры так эпюры. Дело житейское.

Я вышел в коридор. Мои новые сапоги снова скрипнули по паркету.

Я чувствовал странное раздвоение. С одной стороны, я только что помог одинокому парню обрести почву под ногами. Дал ему инструмент контроля над его маленьким миром.

С другой… Я своими руками затачивал ум человека, который превратит Россию в казарму. Я учил его, что порядок превыше всего. Что линия важнее сути. Что мир можно и нужно расчертить по линейке.

Не делаю ли я хуже? Не создаю ли я идеального технократа-тирана?

Я посмотрел на свои руки. На пальцах осталась черная графитовая пыль.

— Эпюры, — прошептал я. — Ладно. Сначала эпюры. А про демократию и свободы поговорим потом. Когда ты начнешь мне доверять настолько, чтобы слушать не только про углы и линии.

Следующий уровень обещал быть сложнее.

Физический труд облагораживает человека. Так говорят те, кто тяжелее авторучки в руках ничего не держал. На самом деле физический труд тупит, изматывает и превращает позвоночник в осыпающуюся труху.

Да, я получил повышение. Теперь я «смотритель каминов». Звучит гордо, почти как «сисадмин локальной сети». Но дрова сами по себе на третий этаж не телепортировались. Да, у меня в подчинении был Ванька и еще пара бедолаг, но логистика Зимнего дворца пребывала в состоянии глубокого средневековья. Вязанки с поленьями таскали на горбу по узким винтовым лестницам, сбивая углы и пачкая мусором парадные ковры, за что потом прилетало от лакеев.

— Оптимизация, — бурчал я себе под нос, глядя, как Ванька, кряхтя, прет очередную вязанку. — Нужна оптимизация процессов. Иначе мы тут все сдохнем от грыжи раньше, чем от старости.

Идея была проста как кирпич. И стара как сам этот кирпич. Но для местного «менеджмента» она казалась революционной, а значит — опасной. Чтобы протащить инновацию, нужен был спонсор. Инвестор. Человек с административным ресурсом.

Я знал только одного такого человека. И ему было четырнадцать лет (или около того, я все время путался в датировке).

В тот вечер я пришел к Николаю не с пустыми руками. Я принес дрова, как положено, но в кармане у меня лежали две катушки от ниток, украденные у Агрофены Петровны, и моток бечевки.

Николай сидел над книгой. «Трактат о фортификации» Вобана. Скука смертная, сухая теория. Он клевал носом.

— Ваше Высочество, — начал я, подкладывая полено в огонь. — Дозвольте задать глупый вопрос?

Он встрепенулся, явно обрадованный поводу отвлечься от нудных текстов.

— Спрашивай, Максим. Только по существу.

— Вот вы крепости чертите. Стены высокие, рвы глубокие. А как туда пушки затаскивать? На бастион-то? Они ж чугунные, по сто пудов весом.