Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 2

— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.

Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.

Офицеры.

Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.

Но один из них выбивался из общей картины.

Совсем мальчишка.

Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.

Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.

Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.

Пазл в голове сложился воедино.

Николай⁈

Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?

Я незаметно подкрался поближе из интереса.

Сейчас передо мной был не бронзовый монумент и не суровый мужчина с бакенбардами из учебника истории. Это был напуганный, одинокий ребенок, психику которого ломали прямо здесь, на этом плацу, вместе с тем солдатом.

К нему наклонился высокий, сутулый старик. Генерал. Золота на мундире столько, что в XXI веке хватило бы закрыть ипотеку в Москве. При чем, внутри Садового.

— Ваше Высочество, — донес ветер его скрипучий и неприятный голос. Тембр был таким, словно кто-то тащил камень по стеклу. — Не отворачивайтесь. Смотрите. Это есть необходимая наука.

Мальчик едва заметно дернул щекой, но головы не повернул.

— Мягкосердечие — непозволительная роскошь для Романова, — продолжал генерал, и я узнал эти интонации. Так говорят токсичные начальники, упивающиеся своей властью. Ламздорф. Матвей Иванович Ламздорф, воспитатель великих князей. Садист, который, колотил будущих императоров, как сидоровых коз. — Взгляните же! Порядок держится на страхе и неизбежности кары. Вы должны видеть. Вы должны привыкнуть. Где ваша твердость? Плечи опущены, взгляд блуждающий… Стыдно-с!

Николай судорожно сглотнул. Я видел, как дрожит уголок его рта, единственный признак того, что он еще живой человек, а не оловянный солдатик.

— Я смотрю, генерал, — тихо, ломким подростковым басом ответил он. — Я смотрю.

В этот момент очередной удар шпицрутена совпал с тишиной, и звук разорванной плоти прозвучал особенно громко. Мальчишка моргнул, но не опустил глаз. Он «сохранял лицо», убивая в себе жалость, сантиметр за сантиметром.

Я был в этом чужом, вонючем теле и понимал: именно сейчас, в эту секунду, рождается тот самый «Николай I», которого будет ненавидеть половина интеллигенции моего будущего за превращение насилия в норму, а человека в винтик. И рождается он не из величия, а из страха и боли под присмотром старого садиста.

— Смотрите лучше, — наставительно прокаркал Ламздорф, положив тяжелую руку на плечо воспитанника. — Боль очищает. И того, кого бьют, и того, кто смотрит.

Меня едва не вырвало.

«Очищает. Ага. Пожилой дегенерат при власти».

Я отполз назад, в тень, стараясь не скрипеть снегом. Холод больше не казался таким страшным. Куда страшнее был этот ледяной взгляд подростка, и та бездна, в которую его толкали.

Ну-с, добро пожаловать в XIX век, Максим. Тут не просто бьют, а душу вынимают, чтобы вставить вместо нее устав караульной службы.

Но мой план по стратегическому отступлению рухнул быстрее, чем криптобиржа во время кризиса.

Стоило мне сделать шаг из спасительной тени, как мир вокруг крутанулся на сто восемьдесят градусов. Сильная, пропахшая луком и махоркой хватка сомкнулась на моем плече капканом.

— Попался, шельма! — гаркнули мне прямо в ухо, и барабанная перепонка жалобно пискнула.

Я дернулся, пытаясь сбросить захват. Ага, конечно. Тяжелый кулак просто припечатал меня между лопаток, вышибая остатки воздуха и самообладания.

Я рухнул на колени. — Гляди-ка, Митрич, кто тут у нас! — раздался второй голос, помоложе и позвонче. — Пока барин экзекуцией любуются, эта тварь по сараям шарит!

— Ворюга, — уверенно заявил «Митрич». — Или беглый. Тащи его к управителю, там разберутся.

Меня вздернули на ноги, как набитый соломой мешок. Я попытался что-то сказать, но язык, онемевший от холода и шока, выдал лишь невнятное мычание. Два дюжих молодца в дворцовых ливреях, надетых поверх тулупов, не были настроены на светскую беседу. Они поволокли меня прочь от плаца, где все еще свистели шпицрутены, в сторону хозяйственного крыла.

Ноги заплетались. Сапоги, казавшиеся кандалами, скользили по ледяной корке. Меня тащили быстро, как тушу на разделку.

— Документов нет, рожа опухшая, — переговаривались конвоиры, обсуждая меня как баг в коде, после того как на ходу обшмонали. — Точно с каторги сбежал. Шкуру сдерут.

Паника начала затапливать сознание. «Шкуру сдерут». Здесь это не идиома. Это, мать его, пункт в расписании дня. Если меня сейчас запишут в беглые холопы — пиши пропало. Забьют, как того солдата. Или отправят в Сибирь пешком, если повезет выжить.

Нужно что-то делать. Думай, Максим. Думай! Твой мозг — твое единственное оружие в этой варварской эпохе. Ты не воин, не саблист. Ты, черт возьми, «социальный инженер» поневоле.

Меня втолкнули в низкую дверь, и в нос ударил спёртый дух. Пахло щами, топленым салом, сургучом и дешевым табаком.

Тепло. Божественное, живительное тепло ударило в лицо, заставляя кожу покалывать.

— Чего там у вас? — лениво прогудел голос из-за массивного дубового стола.

Мы были в чем-то вроде канцелярии. По стенам — полки с гроссбухами, в углу чадит лампада. За столом восседал Голиаф местного разлива. Управитель. Лицо красное, щеки лежат на накрахмаленном воротнике, глаза маленькие, цепкие, как у налогового инспектора. Перед ним стояла недопитая штофная бутыль и тарелка с обглоданной костью.

— Да вот, Карл Иваныч, изловили у псарни! — отрапортовал Митрич, встряхивая меня для наглядности. — То ли вор, то ли из беглых. Одет как чучело, мычит, зенками вращает. Прикажете на конюшню — и плетей?

Управитель рыгнул, вытер сальные губы рукавом и уставился на меня. Взгляд был оценивающим, исподлобья. Так мясник смотрит на бракованный кусок говядины.

— Плетей… — протянул он. — Дело нехитрое. А ну, подь сюда, рыло.

Я понял: это мой единственный шанс. Пан или пропал. Если я сейчас промолчу или заблею что-то про «я из будущего», то меня убьют. После плетей. Если начну качать права как современная фемка — тоже убьют. Нужно врать. Врать нагло, масштабно и крайне убедительно.

Я выпрямился, насколько позволяли держащие меня руки, и расправил плечи. Сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою наглость тимлида… будь что будет!

— Руки! — рявкнул я. Голос сорвался на хрип, но прозвучал неожиданно властно. Командный тон прорезался даже сквозь чужую гортань. — Руки уберите!

Конвоиры от неожиданности ослабили хватку. Даже управитель перестал ковырять в зубах.

— Чего? — опешил Митрич.

— Я есть требую… сатисфакции! — я лихорадочно мешал в голове старорежимные слова с легким акцентом. Немецким. Немцев в России уважают, их много, они инженеры, врачи, ученые. Это идеальная легенда. — Вы смеете так обращаться с дворянином⁈ Я буду жаловаться самому… Герру Бенкендорфу!

Упоминание всплывшей у меня в голове фамилии (Александр Бенкендорф) и иностранный прононс сработали как дымовая шашка. Я лишь надеялся, что в этом времени он уже имеет вес.

— Ты кто таков будешь? — прищурился управитель, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. Вид у меня был довольно бомжеватый, но наглость — штучный товар. Крепостной так орать не станет. Да и вообще — мало ли кто как выглядит и при каких обстоятельствах. Вот, Билла Гейтса видели в простенькой одежде в очереди в Макдональдсе. И ничего — он всё так же Билл Гейтс.