Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 21

Николай повернулся ко мне. Его лицо больше не было лицом администратора. Это было лицо ребёнка, который впервые увидел салют. В его глазах плескался чистый, незамутненный восторг. Броня, которую он так старательно наращивал последние дни, треснула.

— Красиво… — выдохнул он. И голос его дрогнул. — Максим, это было невероятно красиво.

— Наука умеет быть красивой, Ваше Высочество. Система — это не только серые стены и ровные линии. Это еще и фейерверк. Хаос, который мы упорядочили, чтобы он радовал глаз.

Он вдруг рассмеялся. Счастливо, звонко.

— Ламздорф бы умер от разрыва сердца! Он сказал бы, что зеленый огонь — это от дьявола!

— А мы знаем, что это от меди, — подхватил я.

Он схватил меня за рукав. Жест, немыслимый для этикета.

— Ещё! Максим, мы можем сделать ещё? Синий? Фиолетовый? А если… если запустить это в небо? Чтобы весь Петербург увидел? Чтобы… чтобы брат увидел, когда вернется?

Я улыбнулся в темноте. Лёд тронулся. Я разбудил в нем не просто технократа. Я разбудил в нем творца.

— Синего пока нет, — честно сказал я. — Нужен хлорид. Но мы найдем. Мы сделаем ракету, Ваше Высочество. Настоящую. Которая уйдет в зенит и раскроется огненным цветком.

— Ракету… — повторил он, пробуя слово на вкус. — Баллистика. Химия. Геометрия. Всё вместе.

Он посмотрел на черные пятна на снегу.

— Ты прав, Максим. Порядок — это скучно. Если в нем нет места для… вот этого.

Он сжал мой локоть.

— Спасибо. Я задыхался там, в кабинете. А сейчас… словно вдохнул чистого воздуха. Хоть он и воняет как у Виллие в кабинете.

Мы шли обратно к дворцу молча, как два заговорщика, совершивших удачное преступление против скуки.

Уже у дверей черного хода он обернулся.

— Знаешь, — сказал он серьезно. — Когда я вырасту… у меня будут самые лучшие фейерверки в мире. И самые лучшие инженеры. Я никому не дам их в обиду. Ни Ламздорфу, ни черту.

Я поклонился.

— А я прослежу, чтобы порох был сухим, Ваше Высочество.

Он исчез в проеме двери. А я остался стоять, глядя на звезды.

.

Весть о предстоящем визите Императора Александра I обрушилась на Зимний дворец как ударная волна, превращая упорядоченный, хоть и суровый быт в управляемый хаос на грани нервного срыва.

В моем времени так выглядит офис в пятницу вечером, когда падает продакшен, а генеральный директор уже заходит в лифт. Здесь же паника имела привкус накрахмаленного сукна, воска и животного ужаса.

Генерал Ламздорф, и без того невыносимый в обычные дни, превратился в берсерка с эполетами. Он метался по коридорам, хлеща воздух перчаткой, и орал на всех, кто попадался на пути — от лакеев до адъютантов. Его лицо по цвету напоминало перезрелую сливу и, казалось, вот-вот лопнет от давления.

— Пыль! Я вижу пыль на карнизе! — ревел он, тыча пальцем в безупречно чистый угол. — Выпороть! Всех выпороть! Если Государь увидит хоть пылинку, я из вас самих ковры сделаю!

Слуги драили паркет до зеркального блеска, натирая его мастикой с таким усердием, словно хотели протереть дыру в преисподнюю. Бронзовые ручки сияли так, что больно было смотреть. Повара на кухне работали в три смены, и запах жареного мяса, ванили и паники пропитал даже подвальные этажи, смешиваясь с привычным мне запахом угля.

Я наблюдал за этим безумием из своего угла у камина, сохраняя спокойствие системного администратора, который знает: сервер, конечно, дымится, но бэкапы сделаны, а фаервол настроен. Мне было даже немного жаль Ламздорфа. Садист и тиран, он сам до дрожи боялся Александра Благословенного, человека-сфинкса, чей мягкий взгляд мог отправить в ссылку быстрее, чем приказ Тайной канцелярии.

Николай же трясся. Не от холода — камины жарили как в аду, — а от страха, который вбил в него воспитатель. Для него старший брат был не родственником, а карающим божеством, Зевсом-Громовержцем, способным одним движением брови низвергнуть в Тартар.

Настоящая катастрофа разразилась за два часа до прибытия кортежа.

Я был в гардеробной, проверяя тягу, когда туда влетел Николай. Он был уже в парадном мундире — белоснежном лосином колете с красным воротником. Но лицо его было белее мундира.

— Максим… — прошептал он одними губами. — Я погиб.

Он поднял левую руку.

На обшлаге рукава, на девственно-белом сукне, расплывалось жирное, чернильное пятно размером с пятак.

— Как⁈ — только и смог спросить я.

— Я… я хотел поправить перо на столе… А Ламздорф заорал в коридоре… Я дернулся…

В комнату заглянул камердинер, увидел пятно, охнул и сполз по стенке, крестясь. Запасного парадного мундира не было — он был в починке после неудачной примерки на прошлой неделе. Это был провал. За такой вид на смотре Ламздорф просто убил бы мальчика. А потом и себя.

— Воды! — пискнул камердинер. — Спирту!

— Отставить спирт, — рявкнул я, мгновенно переключаясь в режим «кризис-менеджмент». — Спирт только закрепит пигмент. Разводья будут.

Николай смотрел на меня глазами приговоренного к расстрелу.

— Что делать, Максим? Срезать? Зашить?

— Химия, Ваше Высочество. Органическая химия.

Я метнулся к двери.

— Ждите здесь. Никого не пускать. Дышите глубже.

Я летел на кухню, перепрыгивая через ступеньки, расталкивая лакеев с подносами. Мне нужна была кислота.

— Щавель есть⁈ — гаркнул я на толстую повариху, которая месила тесто. — Или ревень⁈

— Чего? — она вытаращила глаза. — Ревень для пирогов маринованный… В кадушке.

Я схватил миску, зачерпнул маринада — мутной жижи, в которой плавали стебли. Там была щавелевая кислота. Природный пятновыводитель.

— Лимон⁈

— У буфетчика…

Я выхватил половинку лимона прямо из рук ошалевшего буфетчика, нарезавшего его для чая.

Обратно я бежал, смешивая ингредиенты в чашке на ходу. Щавелевая кислота плюс лимонная кислота. Плюс теплая вода.

В гардеробной Николай стоял, не шевелясь, словно статуя. Камердинер тихо выл в углу.

— Руку, — скомандовал я.

Я намочил чистую тряпицу в своем «зелье» и осторожно коснулся края пятна.

— Сейчас будет магия, — пробормотал я. — Окисление и обесцвечивание.

Я начал промакивать пятно, двигаясь от краев к центру. Чернила, стойкие орешковые чернила 19 века, начали бледнеть. Они становились фиолетовыми, потом сизыми, а потом исчезали, словно втянутые в ткань.

— Оно уходит… — выдохнул Николай. — Максим, оно уходит!

— Терпение. Не тереть, а промакивать. Иначе ворс поднимем.

Пять минут работы. Лоб покрылся испариной. Если испорчу сукно — мне конец.

Последняя точка исчезла. На белом рукаве осталось лишь влажное пятно.

— Теперь сушим.

Я подвел его к камину, держа руку на безопасном расстоянии, и начал интенсивно махать полотенцем, нагоняя горячий воздух. Сукно высохло. Пятна не было. Вообще.

Николай смотрел на свой рукав так, словно я только что превратил воду в вино.

— Ты колдун, — прошептал он.

— Я просто учил химию в школе, Ваше Высочество. А теперь — марш в строй. Император не любит ждать.

Александр I вошел во дворец так, как входит хозяин мира, немного утомленный этим фактом. Величественно. Красиво. С той неуловимой, скользящей улыбкой, которая ничего не обещает, но заставляет всех вокруг чувствовать себя ничтожествами.

Я наблюдал из дальнего угла зала, стараясь слиться с мраморной плитой. Александр был высок, статен, с рыжеватыми бакенбардами и голубыми глазами, в которых странным образом сочеталась мягкость бабушки Екатерины Великой и ледяное безумие отца Павла. Гремучая смесь. Обаятельный хищник.

Ламздорф вытянулся во фрунт так, что, казалось, у него сейчас лопнут позвонки. Он представил воспитанников, и голос его дрожал от подобострастия:

— Ваши Императорские Высочества… Успехи в науках… Нравственное воспитание…

Николай стоял бледный, но прямой как струна. Подбородок вздернут, руки по швам. Идеальный солдатик. Только я видел, как мелко дрожат его пальцы.