Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 4

Я подошел к ближайшей печи, когда Савва отлучился «до ветру». Приложил руку к кладке. Горячо, но неравномерно. Заглянул в поддувало. Я видел, как пламя лижет свод, но вместо того, чтобы идти в каналы и греть тело печи, оно практически напрямую вылетало в трубу.

Теплопотери колоссальные. Мы греем атмосферу. Мы топим небо над Петербургом, а не дворец.

— Идиоты, — с чувством сказал я. — Кто это проектировал? Пьяный каменщик левой пяткой?

Меня охватила знакомая злость. Та самая, «инженерная» злость, когда видишь кривой код или убогую архитектуру, которую можно исправить за пару часов работы, если руки растут из плеч.

В перерыве, когда Савва храпел на лавке, а остальные вяло жевали хлеб, я нашел кусок угля потверже. Подошел к единственному относительно светлому участку стены, где копоть была не такой густой.

Рука сама начала чертить.

— Так… Если изменить угол наклона здесь… — бормотал я, проводя жирную черную линию. — Сузить дымоход на выходе… Создать завихрение…

На стене начала проступать схема. Грубая и примитивная, но, тем не менее, верная. Принцип свободной циркуляции газов. В мое время это знал любой печник-любитель, посмотревший пару роликов на Ютубе. Здесь же, видимо, топили по старинке — чем больше дров, тем лучше, а физика пусть идет лесом.

— Добавить бы сюда «камеру дожига»… — я увлекся. Я забыл про вшей, про ноющую спину и вонь. Мозг включился на полную мощность. Я чертил разрезы, ставил стрелочки движения воздушных потоков, прикидывал сечение каналов.

Это было моим спасением. Моим якорем. Пока я решал инженерную задачу, я не был бесправным холопом Максимом, которого могут запороть за косой взгляд. Я был Максимом фон Шталем. Специалистом, инженером. Я восстанавливал свое «я» через эти угольные линии на стене.

— Ты чего это малюешь, ирод? — раздался за спиной сонный, но грозный голос Саввы.

Я не вздрогнул. Я медленно опустил руку с углем и повернулся. В глазах старшего истопника читалось недоумение пополам с желанием дать мне затрещину. Он уставился на мои чертежи — какие-то непонятные закорючки, стрелки да прямоугольники. Для него это была китайская грамота. Или колдовство.

— Это, Савва, — сказал я спокойно и твердо, глядя ему прямо в единственный глаз, — способ сделать так, чтобы мы дров таскали в два раза меньше, а барам наверху было теплее.

— Брешешь, — неуверенно буркнул он, подходя ближе и щурясь. — Как это — дров меньше, а тепла больше? Колдун, что ли?

— Наука, — отрезал я, вытирая черные от угля руки о штаны. — Механика. И физика движения газов.

Савва почесал в затылке, разглядывая схему. Ему явно хотелось обвинить меня в ереси и дать по шее, но перспектива таскать меньше дров сработала как магическое заклинание. Лень — двигатель прогресса, даже в девятнадцатом веке.

— Ну-ну, — наконец выдавил он. — «Механика»… Смотри мне, немец. Ежели урядник увидит, что стены портишь — шкуру спустит. А пока… иди дров принеси! Ишь, расселся, ученый…

Он пнул меня в сторону выхода, но я заметил, как он, прежде чем вернуться на лавку, еще раз оглянулся на мои рисунки. С опаской и любопытством.

Я пошел к поленнице, кривясь от боли в пояснице, но внутри меня горел маленький, злой огонек торжества.

Я заставлю этот чертов дворец работать эффективно. Даже если мне придется переложить каждый кирпич своими руками. Это будет мой первый проект. Мой «Hello, World» в этом варварском мире.

А потом разберемся и со вшами. Всего-то нужно найти щелок. Или деготь.

Социальный лифт в девятнадцатом веке работает просто: на твою спину грузят плетеную корзину с березовыми поленьями весом килограммов под сорок, дают пинка для ускорения и указывают на лестницу.

— Тащи, немчура, — напутствовал Савва, вытирая сальные руки о фартук. — Да смотри, не наследи там. В предбанник к их высочествам понесешь. Лакей встретит. И рылом не води, в пол смотри. Понял?

Я кивнул, скрипнув зубами. Понял, чего ж не понять. Я теперь вообще очень понятливый стал.

Корзина впивалась в плечи, лямки резали даже через толстый слой кафтана. Я поднимался по черной лестнице, чувствуя себя осликом из Шрека, только без права на шутки и веселые песенки. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Из подвального ада я поднимался в чистилище.

С каждым пролетом воздух менялся. Исчезала кислая вонь немытых тел, уступая место аромату дорогого воска, лаванды и… страха. Да, здесь, наверху, пахло иначе, но напряжение висело в воздухе так же плотно, как угольная пыль внизу.

На площадке служебного входа меня перехватил вышколенный лакей в ливрее с позументом. Он посмотрел на меня как на кучу навоза, случайно закатившуюся на паркет.

— Сюда, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Живее.

Мы прошли по узкому коридору, обшитому деревянными панелями. За стеной слышались приглушенные шаги, звон фарфора, чье-то деликатное покашливание. Мир господ. Мир, где проблемы решаются росчерком пера, а не лопатой. Я шел, стараясь ступать тихо, хотя мои грубые сапоги грохотали по натертому полу как гусеницы танка.

— Сгружай здесь, — лакей ткнул пальцем в огромный ларь для дров, стоящий в углу просторной комнаты-предбанника. Сама комната была буферной зоной перед покоями. Высокие потолки, лепнина, изразцовая печь, сияющая белизной. — И тихо мне! Генерал занятия проводит.

Он исчез, оставив меня наедине с дровами и тишиной.

Я с облегчением скинул корзину. Спина отозвалась благодарным хрустом. Начал перекладывать поленья в ларь, стараясь не шуметь. Полено к полену. Аккуратно. Как дефрагментация диска — медленно и методично.

И тут за массивной дверью красного дерева раздался голос.

Не голос даже — визг. Тонкий, истеричный, наполненный таким ядом, что он мог бы прожечь лак на паркете.

— Вы издеваетесь надо мной, монсеньор⁈

Я замер с поленом в руках.

— Нет, генерал, — ответ прозвучал глухо. Уже слышимый ранее ломкий бас. Николай.

— «Нет, генерал»! — передразнил визгливый голос. Я узнал его. Ламздорф. Тот самый старик с плаца. Сейчас он звучал не как наставник, а как психопат, у которого сдали нервы. — Вы посмотрите на это! Посмотрите! Что это такое, я вас спрашиваю⁈

Пауза. Гнетущая, тяжелая тишина.

— Чернила, генерал.

— Чернила! — взвизгнул Ламздорф. — Грязь! Неряшливость! Вы Великий Князь или писарчук какой-то⁈ Вы — Романов! На вашем манжете пятно! Пятно размером с грош! Как вы смеете являться на урок в таком виде⁈

Я осторожно, стараясь не дышать, подошел ближе к двери. Щель была микроскопической, но звук проходил отлично.

— Я случайно задел чернильницу, когда писал перевод, — голос мальчика был ровным, безэмоциональным. Словно говорил автоответчик.

— Случайно⁈ У Романовых не бывает случайностей! Неряшливость в одежде есть признак неряшливости в мыслях! А неряшливость в мыслях ведет к крамоле и слабости!

Слышно было, как кто-то быстро зашагал по комнате. Тяжелые, дерганные шаги.

— Руку! — рявкнул генерал.

Сердце у меня пропустило удар. Я стоял в чужом времени, в чужом теле, с поленом в руках, и чувствовал, как стынет кровь. Это не мое дело. Сейчас я холоп. Я функция. Если меня застанут подслушивающим — запорют.

Но я не мог сдвинуться с места.

— Руку, я сказал! На стол!

Шорох ткани. Видимо, Николай положил руку на столешницу.

А потом раздался звук.

Он был коротким, сухим и страшным.

Хрясь!

Звук удара тяжелой деревянной линейки — или чего похуже — по живой плоти. По костяшкам пальцев.

Я дернулся, будто ударили меня. Полено сжал так, что кора впилась в ладонь.

Ни звука в ответ. Ни вскрика, ни стона. Гробовая тишина.

— Еще раз! — прошипел Ламздорф. — Чтобы вы запомнили, Ваше Высочество, что чистота мундира — это лицо империи!

Хрясь!

Снова этот влажный, резкий звук удара.

Внутри меня что-то перевернулось.

Я бывший айтишник. Я человек логики. Я знаю историю. Я знаю, что Николай I станет «Николаем Палкиным». Жестоким, педантичным, «оловянным» императором, который заморозит Россию на тридцать лет, проиграет Крымскую войну и умрет, оставив страну в руинах. Историки пишут про его «солдатскую тупость», про его ненависть к свободному слову.