Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 6

Николай замер. Я видел боковым зрением, как его спина напряглась. Но он не обернулся. Решил, наверное, что ему послышалось. Или что слуга бредит.

Я продолжил, старательно вычищая сажу и не поднимая головы:

— Земля-то — она мягкая. Она не зеркало. Ежели ядром сверху ударить, как горох об стену — оно в землю уйдет и там застрянет. Кротам на радость. А чтоб оно по головам поскакало — его надо нежно класть. Почти лежа.

Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это был ва-банк.

— Градусов семь, не больше… — прошептал я, словно вспоминая рецепт пирога. — И целиться не в бруствер, а перед ним. На сажень. Тогда оно отскочит — и аккурат за стенку залетит. Физика… Мать ее за ногу.

В библиотеке повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слышно было только, как трещит свеча да ветер воет в трубе.

Я, стараясь не выдать дрожь в руках, сгреб золу в ведро. Шорк-шорк. Я — мебель. Я — функция. Меня здесь нет.

— Кто… ты?

Голос Николая прозвучал странно. Не властно, не испуганно. Растерянно.

Я медленно, очень медленно повернулся, все еще стоя на коленях.

Картина маслом: будущий Император Всероссийский с перемазанным чернилами носом смотрит на чумазого мужика в дерюге, лицо которого больше напоминает шахтерскую маску. Он смотрел на меня, как на говорящую собаку. Его большие, светлые глаза округлились, рот приоткрылся.

В его мире так не бывает. В его мире истопники — это биороботы, которые умеют только кланяться, вонять и таскать тяжести. Они не знают слова «градус». Они не понимают, что такое «бруствер». И уж точно они не могут вот так просто, возясь в грязи, решить задачу, над которой он бился три часа.

Я опустил глаза в пол, изображая смирение.

— Простите, Ваше Высочество, — прохрипел я, добавляя в голос простонародной сипотцы, но не теряя чувства собственного достоинства. — Задумался. Вспомнил, как мы в деревне камни по пруду пускали. Уж больно картинка ваша… схожая.

Он медленно встал из-за стола. Подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше и нескладнее. Подросток, которого вытянули на дыбе роста, но забыли добавить мяса на кости.

— «Нежно класть»? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз. — Семь градусов?

Я рискнул поднять взгляд. В его глазах не было гнева. Там плескалась безумная надежда утопающего, которому кинули круг.

— Так точно, — кивнул я. И, забывшись, добавил уже своим, нормальным, инженерным тоном: — Уменьшите угол возвышения. Поменяйте точку прицеливания. Рикошет — это не удар. Это скольжение. Как санки с горы. Вектор силы надо направлять вдоль поверхности, а не в неё.

Николай моргнул. Раз. Другой. Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Спалился. Сейчас (кстати, какой сейчас год? Николаю примерно лет 13–14, значит где-то 1810) слово «вектор» уже знали математики, но не крестьяне, чистящие камины.

Николай моргнул. Раз. Другой.Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Вот я и выдал себя. Хоть и фон Шталь, да инженер, но ведь сейчас я — оборванец с ведром. И такие слова, да еще с легким акцентом, вызывают вопросы.

— Так точно, Ваше Высочество, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с рукава, словно это был не грязный кафтан, а мундир. — Это… из немецкой науки слово. Нас в школах там учили, что всякая сила имеет свое направление. Вектор называется. Простите, вырвалось. Привычка.

Но он не купился. Я чувствовал это кожей. Этот мальчишка, которого муштровали лучшие умы империи, может, и плавал в физике, но идиотом не был. Он видел в моих словах не заученную фразу холопа, а знание, что не вязалось с истопником.

Он тряхнул головой, а затем метнулся к столу. Схватил циркуль, линейку. Начал что-то лихорадочно чертить, бормоча под нос:

— Семь градусов… Точка перед бруствером… Скольжение…

Прошла минута. Другая. Я закончил с камином и, пятясь, как краб, начал отступать к двери. Пока не поздно. Пока он в эйфории от решения задачи.

— Получилось!

Возглас был не царским. Это был вопль пацана, который прошел сложный уровень в игре.

— Получилось! Оно проходит! Оно накрывает весь равелин!

Он развернулся ко мне. Лицо его сияло. Усталость, страх, отпечаток Ламздорфовской линейки — всё исчезло. Сейчас передо мной был просто счастливый парень, у которого сошелся ответ.

— Эй! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я замер.

— Ты… Поди сюда.

Приплыли.

Я подошел к столу, сжимая грязную ручку ведра. Стараясь не наступить на ковер.

Николай смотрел на меня уже иначе. С интересом исследователя, который нашел в куче навоза золотой самородок. Он перевел взгляд с моей перемазанной сажей физиономии на свои идеальные чертежи, потом обратно.

— Как тебя зовут?

— Максимом кличут, Ваше Высочество.

— Максим… — он постучал пером по губе, оставляя чернильную кляксу. — Ты ведь не просто камни в пруду мыл, Максим? Откуда ты знаешь про рикошеты? Про «энергию земли»?

— Жизнь учит, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — А механика — она везде одинаковая. Что ядро, что камень, что… — я чуть не ляпнул «что пиксель на экране», — … что капля дождя. Законы божьи едины.

Николай хмыкнул. Впервые я увидел на его лице подобие живой, человеческой улыбки — чуть кривой, слегка недоверчивой, но настоящей.

— «Законы божьи»… — протянул он. — Ламздорф говорит, что закон божий — это палка. А ты говоришь — физика.

Он вдруг порывисто схватил со стола яблоко — зеленое, твердое, явно припасенное для ночного перекуса — и кинул мне.

— Держи. За… науку.

Я поймал яблоко грязно-черной рукой. Оно ярко светилось зеленым пятном на фоне угольной пыли.

— Благодарствую, — я склонил голову.

— И ступай, — он махнул рукой, снова склоняясь над картой, но уже с азартом, а не с обреченностью. — Пока никто не видел. А то скажут, что я с чернью баллистику обсуждаю. Засмеют.

— Могила, Ваше Высочество, — тихо сказал я.

Выходя за дверь, я услышал, как он бормочет:

— Семь градусов… Гениально. Просто гениально.

Я прикрыл тяжелую створку и привалился к стене в темном коридоре. Сердце колотилось как бешеный принтер. Я откусил яблоко — кислое, твердое, сводящее скулы. Вкуснее ничего в жизни не ел.

Первый контакт установлен. Система обнаружила новое устройство. Драйверы пока кривые, но коннект есть.

Посмотрев на огрызок в своей руке, я невольно усмехнулся в темноту.

— Ну что, генерал Ламздорф, — прошептал я. — Посмотрим, кто кого научит родину любить.

Ожидание смерти — вещь утомительная. Но ожидание вызова «на ковер» к августейшим особам — это отдельный вид пытки, сочетающий в себе страх перед расстрельной командой и волнение перед сдачей годового отчета генеральному директору.

Три дня после «инцидента с рикошетом» я жил на автопилоте. Таскал уголь, кормил ненасытные печи, чесался от вшей, которые, казалось, решили основать на мне цивилизацию, и ждал.

Савва косился на меня с подозрением.

— Чего это ты, немец, ходишь такой… пришибленный? — спрашивал он, выковыривая щепкой застрявшее в зубах мясо. — Аль натворил чего в библиотеке? Книжку изгадил?

— Думы думаю, Савва, — отбрехивался я, полируя лопату. — О судьбах родины.

— Идиот, — уверенно резюмировал истопник.

Вызов пришел, когда я меньше всего его ждал — в середине дня, когда я только прикорнул возле теплой кирпичной кладки.

— Эй, ты! Который Максим! — дверь подвала распахнулась, и на пороге возник тот самый лакей с позументом, что водил меня в прошлый раз. Вид у него был такой, словно он только что съел лимон целиком. — Срочно наверх. В игровые покои Великого Князя.