Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 69

Тайная полиция. Они нашли тела. Они наверняка нашли следы поджога.

Они будут рыть. И рано или поздно выйдут на «алкаша с псарни». А от него ниточка потянется сюда, во флигель.

Если они придут ко мне раньше, чем я успею закрепиться в статусе «полезного человека» для Императора… взрыв будет такой, что от герра фон Шталя не останется даже мокрого места. Меня просто сотрут.

Я посмотрел на лежащий передо мной штуцер номер два. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке.

Это мой страховой полис. Мой бронежилет.

Чем быстрее Александр поймет ценность этого куска металла, тем больше у меня шансов выжить. Императоры прагматичны. Они не убивают курицу, несущую золотые яйца, даже если у этой курицы грязные лапы и сомнительное прошлое.

Мне нужно стать незаменимым. Не просто «тем парнем, который учит Николая стрелять», а носителем уникального знания. Человеком‑ключарем от будущего.

К утру у меня было готово три листа убористого текста и два листа чертежей. Я перечитал. Звучало убедительно. Даже немного слишком умно для девятнадцатого века, но спишем это на «прусский педантизм».

Я спрятал бумаги в свой тайник под половицей, рядом с деньгами и тем самым серебряным рублем.

Спать не хотелось совершенно. Нервное напряжение перешло в фазу тупого, звенящего бодрствования.

Я рассчитывал на два дня. Сорок восемь часов форы, чтобы привести нервы в порядок, подчистить хвосты и подготовить речь, достойную Цицерона на минималках. Святая наивность человека двадцать первого века, привыкшего к регламентам и Google Calendar. В этом времени буря не сверяется с расписанием. Она просто выбивает ногой дверь.

Всё произошло буквально на следующее утро.

Сон был рваным. Мне снилось, что я пытаюсь собрать затвор винтовки, но детали превращаются в скользких червей, а над ухом кто‑то настойчиво шепчет: «Твой код не компилируется, Макс. Ошибка в строке 1810».

Пробуждение вышло в стиле голливудского боевика, только без попкорна и спецэффектов.

ГРОХОТ.

Звук был таким, будто в флигель въехала упряжка бешеных ломовых лошадей.

Я подскочил на лавке, сердце ухнуло куда‑то в район желудка и там замерло. Спросонья мозг выдал спасительную мысль: «Печь взорвалась?». Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.

Моя дверь – добрая, дубовая дверь, которую я собственноручно запирал на тяжёлый кованый засов – с жалобным треском слетела с петель. Она рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли, в котором заплясали пылинки в лучах утреннего света.

На пороге стояли двое.

Никаких улыбок, никаких «здрасьте, можно войти?».

Они были в тёмно‑зелёных, почти чёрных мундирах. Без эполет, без позументов, без единого блестящего знака различия, за который мог бы зацепиться глаз.

Люди, чья работа – ломать судьбы также легко, как они только что сломали мою дверь.

Я сидел на краю лавки, в одной исподней рубахе, босой, взъерошенный, и чувствовал себя бесконечно жалким. Весь мой пафос «инженера будущего», вся моя «прусская педантичность» испарились. Сейчас я был просто заспанным мужиком, к которому вломились волки.

– Максим фон Шталь. – не спросил он. Просто сказал.

Голос был сухим и лишённым даже намёка на интонацию. Так зачитывают приговор, так объявляют номер рейса. Ни злобы, ни интереса. Просто сверка данных.

Я попытался сглотнуть, но горло пересохло так, будто я неделю жевал песок.

– Я… – собственный голос показался мне чужим и скрипучим.

– Именем Его Императорского Величества, – произнёс он, глядя на меня, – вы арестованы.

Сопротивляться было глупо. Я понимал это с той же кристальной ясностью, с которой осознавал законы термодинамики. Любое резкое движение, любой окрик или попытка забаррикадироваться дверным проемом сейчас, когда на меня смотрят две пары внимательных глаз, превратили бы меня из «подозреваемого» в «труп при попытке к бегству».

Поэтому я просто медленно поднял руки. Смотрите, господа, никаких пистолетов, никакого яда в перстне (у меня и перстня‑то нет), никакой угрозы Империи.

В голове, на фоне бешено колотящегося пульса, билась одна‑единственная мысль. Не о свободе, не о Николае и даже не о собственной шкуре.

Тайник.

Третья половица от стены. Там лежали чертежи штуцера, там были расчеты нарезов, там же и покоилась моя «страховка» в виде запасных схем. Если они начнут ломать пол… Если они перевернут здесь всё вверх дном… Но пока они смотрели только на меня.

– Одевайтесь, – бросил один из «гостей». Тот, что пожиже, с лицом, похожим на сушеную воблу.

Я натянул штаны, стараясь не делать резких движений. Руки подрагивали, и я злился на это предательское тело, которое никак не хотело играть в героя‑разведчика. Сапоги. Кафтан.

– Руки за спину.

Грубая веревка врезалась в запястья.

Мы вышли из флигеля. Я ожидал карету с решетками, ожидал конвой через парадный двор, чтобы все видели позор «прусского инженера». Но система работала тоньше.

Меня повели не к воротам. Меня толкнули в узкую, неприметную дверь в стене конюшенного корпуса, о существовании которой я даже не догадывался.

Лестница вела вниз. Ступени были стерты миллионами ног до состояния покатых горок. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Исчез запах навоза и сена, его сменил тяжелый, влажный дух каменного мешка. Плесень, крысиный помет и могильная тоска.

Это была изнанка Зимнего дворца. Тот самый фундамент, на котором держалось всё золото, бархат и французские духи верхних этажей. Лабиринт коридоров, освещенный редкими, чадящими факелами. Здесь не ходили императоры. Здесь ходили те, кто обеспечивал их безопасность, и те, кто этой безопасности угрожал.

Мы шли долго. Мои конвоиры молчали. Только эхо шагов отскакивало от низких сводов. Я считал повороты, пытаясь составить в голове карту, но быстро сбился.

Наконец, мы остановились перед тяжелой, окованной железом дверью. В ней было крошечное окошко – «кормушка». Лязгнул засов. Звук был таким плотным и окончательным, что у меня засосало под ложечкой.

Меня втолкнули внутрь.

Камера. Каменный мешок три на четыре шага. Стены блестели от влаги. В углу – охапка соломы, заменявшая кровать. И больше ничего. Ни стола, ни стула, и даже ни капельки надежды.

– К стене! – рявкнул «вобла».

Начался обыск.

Они работали споро, без брезгливости, но с дотошностью портовых таможенников. Мои карманы вывернули наизнанку.

На пол полетел перочинный нож, которым я точил карандаши. Стук.

Связка ключей от мастерской и моей каморки. Звяк.

А потом чья‑то рука нырнула в потайной карман на поясе. Я дернулся, но получил тычок в ребра.

На ладони жандарма блеснули несколько медных монет.

– Не плохо, – только и сказал обыскивающий, подбрасывая одну из них.

Следом из внутреннего кармана выудили мою записную книжку. Тетрадь в кожаном переплете, куда я заносил «попаданческие» заметки: формулы, схемы узлов, напоминания самому себе на немецком (спасибо легенде). Я провожал ее взглядом, как провожают любимую женщину к другому. Там было слишком много. Если они найдут переводчика…

– Всё, – буркнул жандарм.

Дверь захлопнулась. Я остался один в темноте и тишине, нарушаемой только капелью где‑то в углу. Кап. Кап. Кап. Идеальный метроном для того, чтобы сойти с ума, ожидая своей участи.

Ждать пришлось недолго. Видимо, машина правосудия сегодня работала на повышенных оборотах. Часа через два – или через вечность, здесь время текло иначе – дверь снова с лязгом отворилась.

– На выход.

Меня повели в другую комнату. Чуть побольше, чуть посуше, и там был стол. За столом сидели двое.

Один – гражданский чиновник в вицмундире. Бледная моль с водянистыми глазами и пальцами, испачканными чернилами. Типичная канцелярская крыса, которая перегрызет вам горло бумагой.