Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 7

Савва поперхнулся дымом своей самокрутки.

— В игровые? — переспросил он, выпучив единственный глаз. — Чего ему там делать? Он же грязный как черт!

— Камин дымит, — брезгливо бросил лакей. — Его Высочество изволят гневаться. Велено прислать того, кто в прошлый раз чистил. Сказал: «Руки у него прямые».

Я встал, отряхивая угольную пыль с колен. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом рвануло обратно в горло.

— Слышь, немец, — прошипел мне вслед Савва. — Если барина закоптишь — я тебя лично в топку засуну. Понял?

— Понял, начальник. Не извольте беспокоиться.

Я поднимался по знакомой лестнице, чувствуя себя шпионом, который пробирается в штаб врага под видом уборщицы. «Камин дымит». Ага, как же.

Николай не дурак. Креативный парень. Придумал легальный предлог.

Игровая комната оказалась просторным залом с высокими потолками и огромными окнами, зашторенными тяжелым бархатом. Здесь царил полумрак, разбавляемый светом свечей. И запах… Здесь пахло не книжной пылью, а металлом, деревом и дорогим лаком.

Николай стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, поза напряженная, струна.

— Вы свободны, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Голос звучал властно, но с легкой дрожью. — Оставьте нас. Истопник знает свое дело. Если понадобится помощь — я позову.

Лакей поклонился и исчез, прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Я молчал, смиренно сжимая в руках свой верный инвентарь — ведро и скребок. Ждал инициативы от «клиента».

Николай резко развернулся.

— Брось это, — он кивнул на ведро. — Камин в порядке.

— Я догадывался, Ваше Высочество, — я аккуратно поставил ведро в угол, чтобы не испачкать паркет.

Он смерил меня все тем же изучающим взглядом, каким смотрел тогда в библиотеке. В его глазах боролись два чувства: аристократическое высокомерие, вбитое Ламздорфом, и мальчишеское, жгучее любопытство. Любопытство победило нокаутом.

— Подойди.

Он быстрым шагом направился к центру комнаты, где стоял стол. Нет, не стол. Это был целый полигон. Огромная столешница размером с хорошую двуспальную кровать была превращена в поле битвы.

Я подошел и присвистнул. Не сдержался.

— Ого… Масштабненько.

Это была не просто игра в солдатики. Это была детализированная, маниакально точная реконструкция сражения. Холмы из папье-маше, реки из синей мозаики, крошечные деревья из мха. И армии. Сотни, если не тысячи оловянных фигурок, раскрашенных с ювелирной точностью. Пехота, кавалерия, артиллерия. Французы в синем, русские в зеленом, австрийцы в белом.

Многие в моем времени собирали «Вархаммер». Поверьте, по сравнению с этим столом ваши «космодесантники» — дешевый пластик из ларька.

— Аустерлиц, — констатировал я, узнав расположение войск. — Битва трех императоров. Второе декабря 1805 года.

Николай вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Слыхал, — я пожал плечами, стараясь не выходить из образа. — Слухи ходят. Грустная история.

Николай нахмурился, его лицо потемнело. Он коснулся пальцем фигурки всадника в треуголке с султаном.

— Здесь мы проиграли, — глухо сказал он. — Генерал Ламздорф говорит, что из-за трусости австрийцев и… недостаточной твердости духа.

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А я не понимаю, Максим. Я расставляю их уже десятый раз. По всем картам, по всем диспозициям. У нас было больше людей. У нас была выгодная позиция на Праценских высотах. Почему? Почему Наполеон разбил нас, как… как детей?

Я посмотрел на поле битвы. Для него это была статичная картинка. Для меня — динамическая схема, известная по десяткам книг и документалок. Я видел ошибки Кутузова (точнее, Александра I, который лез командовать), я видел гениальную ловушку Бонапарта.

И я видел, как расставлены солдатики у Николая.

Они стояли красивыми, ровными линиями. Линейная тактика во всей красе. Длинные, тонкие шеренги, растянутые на километры. Красиво на параде, смертельно в бою.

— Ваше Высочество, — осторожно начал я, — позволите… руку приложить?

Он кивнул, закусив губу.

— Действуй.

Я потянулся к центру стола. Мои грязные, огрубевшие пальцы (спасибо, уголь!) выглядели чужеродно среди этого оловянного великолепия, но я старался действовать аккуратно.

— Вот смотрите, — я взял горсть русских гренадеров, стоящих в линию, и сбил их в плотную кучу. — Вы их растянули, как масло по бутерброду. Тонко. Красиво. Но если ударить вот сюда… — я взял фигурку французского кирасира и «врезал» ею в центр русской линии, — … то она порвется. Вжик — и дырка.

Николай подался вперед, опираясь локтями о край стола.

— Линейный строй дает максимальную плотность огня! — возразил он заученными фразами из устава. — Каждый солдат стреляет!

— Стреляет-то он стреляет, — согласился я, перегруппировывая французов. — Только пока он перезаряжает фузею, к нему уже прибежали злые дядьки со штыками. А вот если мы встанем в колонну…

Я начал быстро переставлять французские батальоны. Вместо длинных линий я формировал из них глубокие прямоугольники — ударные колонны.

— Колонна, Ваше Высочество, это кулак, — объяснял я, жестикулируя. — Линия — это ладошка. Пощечину дать можно, больно будет. А кулаком можно челюсть выбить. Колонна идет напролом. Ей плевать на огонь. Передние падают — задние перешагивают и идут дальше. Это пресс. Это молот.

Я увлекся. Я забыл, что я истопник. Я забыл, что передо мной будущий царь. Я был лектором на кафедре тактики.

— Наполеон не дурак, — я подвинул группу французских пехотинцев к подножию Праценских высот. — Он видел, что русские спустились с горы, растянули фланг. Оставили центр пустым. И он ударил туда кулаком. Вот так.

Я сдвинул массивную группу оловянных французов прямо в разрыв русской армии.

— Бам! Связь потеряна. Левый фланг отрезан. Паника. Управление войсками — ноль. Курьеры не доскачут, их перехватят. И всё. Армия рассыпается на куски мяса, которое просто добивают.

Я поднял голову. Николай смотрел на меня, не мигая. Его рот был слегка приоткрыт. Он видел это. Впервые он видел бой не как красивую картинку с гравюры, а как живой механизм.

— Логистика, — добавил я, решив добить его окончательно. — Знаете такое слово?

— Нет, — моргнул он.

— Снабжение. Дороги. Еда. Патроны. Вот эти парни, — я ткнул в группу русских полков, завязших в болотах у ручья, — они же герои. Но они шли пешком тысячи верст. Ботинки развалились. Животы пустые. А патронов — кот наплакал. А у французов обоз рядом. Каша горячая.

Я взял двух солдатиков. Одного поставил, другого положил.

— Война, Ваше Высочество, это не парад. Это когда одному привезли ботинки, а второму — нет. И тот, кто без ботинок, может быть хоть трижды храбрецом, но по морозу он далеко не убежит.

Николай молчал с минуту. Потом он медленно обошел стол, глядя на поле битвы с новой точки зрения — с точки зрения моих «колонн».

— Как в шахматах, — прошептал он. — Ты жертвуешь пешками, чтобы пробить защиту ферзя. Но пешки… живые.

— Именно, — кивнул я. — И задача полководца не в том, чтобы красиво умереть, а в том, чтобы пешки были сыты, обуты, и знали маневр. А не стояли столбом под картечью ради «красоты строя».

Он поднял на меня взгляд. В нем не было высокомерия. Там был восторг, тот же что и в библиотеке, только помноженный на десять.

— А инженерная подготовка? — вдруг спросил он, показывая на редут в углу стола. — Ламздорф говорит, что рыть землю — дело мужицкое. Дворянину негоже прятаться в яме.

Я хмыкнул. Едва сдержался, чтобы не сплюнуть на паркет, вспомнив «Ламздорфа».

— Ага. А пуле… простите, ядру… ядру плевать, дворянин ты или мужик. Оно летит — и голову сносит. А земля — она мать. Она защитит.

Я сгреб кусок декоративного мха и соорудил валик перед позицией артиллерии.

— Вот, насыпали бруствер. Потратили два часа, лопатами помахали. Попотели. Зато когда на вас поскачут эти красивые кирасиры, — я взял всадника, — вы их встретите картечью в упор. И сами живы останетесь. Лопата, Ваше Высочество, на войне бывает важнее ружья.