Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 8

— Лопата… — повторил он, глядя на мои руки.

Вдруг он сделал неожиданное. Он подошел вплотную и протянул мне фигурку. Это был офицер верхом на коне, с поднятой саблей.

— Это я, — тихо сказал он. — Поставь его. Куда… куда нужно.

Я посмотрел на оловянного великого князя. Потом на карту Аустерлица.

— Сюда не надо, — честно сказал я. — Тут убили всех.

Я поставил фигурку на холм, в резерв, позади артиллерийской батареи, которую мы только что «окопали».

— Тут безопасно. И обзор хороший. Главное в бою — видеть поле. Управлять. А не саблей махать в первой шеренге. Командир должен думать, а не умирать. Умереть любой дурак может. А вот победить…

Николай смотрел на свою фигурку, стоящую на холме за бруствером. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты странный, Максим, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то теплое. — Ты говоришь простые слова, но они… складываются в сложную картину. Никто со мной так не разговаривал. Все только орут. Или кланяются.

— Может, потому что мне от вас ничего не надо, Ваше Высочество? — усмехнулся я. — Кроме того, чтобы меня не запороли. И каши погуще.

Он улыбнулся. Уже смелее, шире.

— Каши… Будет тебе каша.

В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, по-хозяйски уверенные. Звон шпор.

Лицо Николая мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, спина одеревенела, взгляд потух. Маска вернулась на место.

— Это Ламздорф, — шепнул он одними губами. — Чисти!

Я мгновенно отскочил от стола, схватил скребок и нырнул к камину, изображая бурную деятельность. Николай замер у окна, делая вид, что смотрит на плац.

Дверь распахнулась без стука.

— Ваше Высочество! — проскрипел ненавистный голос. — Почему вы здесь? У вас через десять минут урок французского! А вы тут в солдатики играете, как дитя малое!

— Я ждал, пока прочистят дымоход, генерал, — холодно ответил подросток, не оборачиваясь. — Было невозможно дышать.

Ламздорф прошел в комнату, подозрительно оглядываясь. Его взгляд скользнул по моей согнутой спине, но не задержался — для него я был мебелью. Потом он посмотрел на стол.

— Что это за беспорядок? — рявкнул он. — Почему французы стоят колоннами? Это нарушение устава! Это безграмотность! Кто разрешил⁈

— Я экспериментировал, генерал, — голос Николая звучал тихо, но я услышал в нем новую нотку. Едва уловимую нотку стали. — Проверял… гипотезу.

— Гипотезу⁈ — Ламздорф смахнул рукой целую фалангу «моих» колонн, фигурки со звоном посыпались на пол. — Война — это не гипотезы! Это порядок! Это дисциплина! Немедленно убрать этот балаган и марш в класс!

Я сжал скребок так, что побелели костяшки. Мне хотелось встать и перетянуть этого старого козла кочергой по хребту. «Гипотеза». Он уничтожил мою тактическую схему одним махом своей жирной ручищи.

Но я молчал. Николай тоже молчал. Он лишь посмотрел на рассыпанных солдатиков, потом на своего «генерала» на холме, который чудом уцелел.

— Слушаюсь, генерал, — сказал он деревянным голосом.

Проходя мимо меня, он на секунду задержался. Наши взгляды встретились.

В его глазах я увидел обещание. «Мы еще доиграем».

Когда дверь за ними закрылась, я медленно выпрямился. Подошел к столу. Поднял с пола упавших французских гренадеров. У одного была погнута винтовка. Я осторожно выпрямил мягкое олово.

— Ничего, ребята, — прошептал я. — Мы еще повоюем. И колоннами походим, и траншеи выроем. Генерал Ламздорф даже не представляет, какая «гипотеза» против него зреет в кочегарке.

Я аккуратно поставил солдатика обратно в строй. И впервые за все время в этом мире я почувствовал себя не просто телом, которое хочет есть и спать. Я почувствовал себя игроком.

И партия только начиналась.

В суровом мире корпоративных интриг есть одно золотое правило: если у тебя появился доступ к «телу» генерального директора в обход непосредственного начальства, жди беды. HR-отдел тебя сожрет. Служба безопасности поставит на прослушку. А коллеги нальют слабительное в кофе.

В Зимнем дворце девятнадцатого века роль HR, СБ и завистливых коллег выполняла огромная, многоголовая гидра под названием «Дворня».

Я был наивен. Полагал, что мой ночной визит в библиотеку и дневной вызов в игровые покои останутся тайной за семью печатями. Ага, как же. Дворец — это банка с пауками, где каждый шорох слышен на три этажа вниз. Лакеи, эти невидимки в ливреях, замечают всё. Кто куда пошел, сколько пробыл, с каким лицом вышел. Информация здесь — валюта тверже золотого рубля. И кто-то решил конвертировать мои «консультации» по баллистике в очки лояльности перед начальством.

Гром грянул на четвертые сутки.

Я как раз загружал тачку углем, напевая себе под нос «Highway to Hell» — очень уж акустика подвала располагала к классике AC/DC. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.

На пороге стояли не привычные уже лакеи-посыльные. Это были другие ребята. Гренадерского роста, в серых шинелях поверх мундиров внутренней охраны. Лица, не обезображенные интеллектом, но зато прекрасно знакомые с инструкцией по применению грубой силы.

— Взять! — рявкнул унтер, тыча в меня пальцем в перчатке.

Я даже лопату поднять не успел. Меня скрутили без лишних движений. Руки заломили так, что связки затрещали, как сухие ветки. Лицом в угольную кучу. Вкус, знакомый до боли.

— Эй, служивые! — пискнул из угла Савва, пытаясь стать невидимым. — Он же казенный! Истопник!

— Пасть закрой, старый, — лениво бросил унтер. — Сказано доставить. Генерал-адъютант Ламздорф желает видеть сию птицу.

При упоминании фамилии «Ламздорф» у Саввы перекосило лицо так, словно он хватил уксуса. А у меня внутри все оборвалось.

Гейм овер, Максим. Тебя спалили.

Меня тащили не парадными лестницами. Служебные переходы, винтовые пролеты, коридоры, пахнущие воском и стылой тревогой. Конвоиры не церемонились — пару раз меня специально приложили плечом о дверной косяк, видимо, для профилактики настроения.

Привели в приемную. Дубовые панели, тяжелые портьеры, мрачная тишина, от которой звенело в ушах. Меня втолкнули в кабинет и поставили на колени перед массивным столом.

— На ногах стоять будет, — раздался скрипучий, ненавистный голос. — Поднимите. Хочу в глаза посмотреть.

Меня рывком вздернули вверх.

За столом сидел он. Матвей Иванович Ламздорф. Вблизи он выглядел еще более отталкивающе, чем на плацу. Лицо одутловатое, с нездоровым багровым отливом, глаза — водянистые, но цепкие, как у старой щуки. На столе перед ним лежала стопка бумаг, хлыст и, почему-то, Библия.

— Ну, здравствуй… инженер… — он выплюнул последнее слово как ругательство.

Я молчал. Выпрямился, насколько позволяли держащие меня с двух сторон солдаты, и смотрел прямо перед собой. В точку над его головой. Как учили в армии… ну, то есть, как я видел в кино про армию.

— Молчишь? — Ламздорф медленно встал, опираясь кулаками о столешницу. — А мне донесли, что ты больно разговорчив. Сказки сказываешь. Картинки рисуешь.

Он обошел стол и приблизился ко мне. От него пахло одеколоном, но сквозь нотки парфюма пробивался тяжелый запах старого тела и, кажется, гнилых зубов.

— Кто таков? — тихо спросил он, глядя мне прямо в переносицу. — Чьих будешь? Кто подослал?

В его голосе не было истерики, как с Николаем. Тут была холодная, расчетливая паранойя. Он искал шпиона. Масона или как минимум заговорщика.

— Никто не подсылал, ваше превосходительство, — ответил я. Голос мой звучал твердо. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, адреналин, а может, понимание, что терять уже нечего. — Попал сюда по случаю. Не самому приятному. По злой воле судьбы, вот и работаю сейчас за хлеб и кров.

— За хлеб, говоришь? — он хмыкнул и вдруг, без замаха, хлестнул меня перчаткой по лицу. Удар был не сильный, но унизительный. — Врешь, собака! Истопники с Великими Князьями беседы не ведут! О чем говорили⁈