Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Громов Ян - Страница 85

Я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает злость на бюрократическую машину, с которой нам предстояло столкнуться.

– Нет, Ваше Высочество. Это пока не победа.

Николай перестал улыбаться.

– О чем ты?

– Ваша матушка мудра, но она дала Ламздорфу в руки заряженный пистолет. Фраза «ежели не вредит прочим наукам» – это лазейка шириной с Троицкий мост. Стоит вашей оценке по латыни или истории упасть хоть на полбалла, стоит вам зевнуть на уроке слова Божьего – и генерал тут же напишет новый рапорт. Он скажет: «Видите, Ваше Величество? Я предупреждал. Механика вредит. Мальчик тупеет. Пора закрывать лавочку». И тогда второго шанса не будет. Мастерскую опечатают, меня вышлют, а вас посадят под домашний арест с учебником грамматики.

Николай побледнел. Эйфория схлынула, уступив место суровой реальности. Он понял.

– И что делать? – спросил он тихо.

– Учиться, – жестко ответил я. – Учиться так, чтобы у Ламздорфа зубы крошились от злости, но придраться было не к чему. С сегодняшнего дня мы меняем правила. Вы даете мне слово, что будете уделять академическим наукам минимум четыре часа в день. Железно.

– Четыре часа⁈ – он простонал. – Но когда же работать руками?

– Остальное время – наше. Но оценки должны быть идеальными. Я лично буду контролировать вашу успеваемость. Мы сделаем из вас отличника, Николай. Не ради знаний, а ради прикрытия. Ваши оценки – это броня нашей мастерской.

Он помолчал, глядя на письмо, которое из символа победы превратилось в боевой устав. Потом решительно кивнул.

– Договорились. Я буду учить эту проклятую латынь, даже если меня тошнить начнет от склонений. Ламздорф не получит повода.

Мы недооценили старика. Ох, как мы его недооценили.

Генерал Матвей Иванович Ламздорф был, конечно, садистом и солдафоном, но дураком он не был. Узнав о содержании письма (а у него, как выяснилось, уши были в каждой замочной скважине), он не стал устраивать публичных сцен или спорить с волей Императрицы. Он поступил хитрее и подлее.

Он просто переписал расписание.

На следующее утро Карл Иванович показал нам новый график занятий Великого Князя. Управляющий выглядел так, словно принес похоронку на близкого родственника.

– Герр Максим, – пробормотал он, стараясь не смотреть мне в глаза. – Генерал изволил… уплотнить график. Для большей эффективности, так сказать.

Я взял лист. Пробежал глазами по колонкам.

Семь утра – подъем и латынь.

Восемь – Закон Божий.

Девять – История всеобщая.

Десять – География.

Одиннадцать – Французская словесность.

Полдень – Математика и фортификация (теория).

Час дня – Обед (тридцать минут).

Половина второго – Немецкий язык.

Три часа – Танцы и этикет.

Четыре – Строевая подготовка и фехтование.

Пять – Вечерняя молитва.

И только после пяти часов, в самом низу, мелким почерком было приписано: «Свободное время для личных занятий, ежели таковые не будут в ущерб сну и здоровью».

Это была не учеба. Это была мясорубка. Ламздорф решил взять Николая измором, загрузить его мозг и тело так, чтобы к вечеру у него не оставалось сил даже на то, чтобы доползти до кровати, не говоря уже о напильнике и гальванике.

– Он хочет его сломать, – констатировал я, комкая расписание в кулаке. – Или заставить бросить всё самому от усталости.

В тот вечер Николай пришел в мастерскую в половине шестого.

Он не вошел – ввалился. Лицо серое, под глазами залегли такие тени, что казалось, он дрался на ринге. Мундир расстегнут, волосы всклокочены. Он молча дошел до своего верстака, тяжело оперся на него руками и уставился в одну точку.

Мы с Потапом переглянулись.

Николай постоял так минуту, потом медленно потянулся к тискам, где была зажата какая‑то деталь. Взял напильник. Его рука дрожала так сильно, что инструмент звякнул о металл и соскочил, прочертив уродливую царапину на полированной поверхности.

Николай вздрогнул. В его глазах блеснули злые, бессильные слезы.

– Не могу… – прохрипел он. – Руки не держат. Голова пустая…

Я мягко забрал у него напильник и положил на стол.

– Отставить, – скомандовал я тихо.

– Нет! – он вскинулся, пытаясь изобразить бодрость. – Я обещал! Мы должны…

– Вы должны спать, Ваше Высочество. В таком состоянии вы только пальцы себе отпилите или запорете заготовку. Ламздорф этого и ждет. Что вы наделаете ошибок или свалитесь с горячкой.

Я взял его за плечи, развернул к двери.

– Идите. Поешьте и спать. Завтра будет новый день.

– Но время… – он сопротивлялся вяло, как сонный ребенок. – Мы теряем время…

– Мы не теряем. Мы перегруппировываемся. Идите. Это приказ «герра инструктора».

Когда за ним закрылась дверь, я со злостью пнул табурет. Он отлетел в угол и с грохотом врезался в стену.

Ламздорф объявил войну на истощение. Старая прусская тактика: осада. Перекрыть кислород, лишить ресурсов (в данном случае – сил и времени) и ждать, пока крепость выбросит белый флаг.

Ну уж нет.

Я сел за стол и придвинул к себе свечу.

Традиционные методы тут не сработают. Если мы будем пытаться впихнуть невпихуемое в эти жалкие вечерние часы, мы проиграем. Николай быстро сгорит.

Мне нужно было изменить сам подход к работе.

В моем времени в IT‑индустрии, когда дедлайны горели синим пламенем, а команда валилась с ног, мы переходили на Agile. Короткие спринты. Максимальная концентрация на главном. Отсечение всего лишнего.

Здесь, в девятнадцатом веке, образование строилось по принципу: долго, нудно и последовательно. Сначала ты три года учишь теорию, потом год точишь кубы, и только потом тебе дают сделать что‑то полезное.

У нас не было трех лет.

Я взял чистый лист и начал расписывать новый план.

Принцип первый: «Никакой рутины для Князя».

Распиловка, обдирка, черновая обработка, подготовка реактивов – все это сжирает 80% времени и сил. Этим будем заниматься мы – я, Потап, Кузьма. Николай должен приходить на «готовое». Он должен делать только финишные, ключевые операции. Те, где нужен ум и тонкая моторика. Где он чувствует себя творцом.

Он не должен тратить свои драгоценные полтора‑два часа на то, чтобы отпилить кусок металла от болванки. Он должен прийти, увидеть готовую заготовку и превратить ее в деталь за двадцать минут. Быстрая победа. Ощущение результата.

Принцип второй: «Микрообучение».

Никаких лекций по химии на час. Одна тема – пять‑десять минут. Четко, емко и по сути. «Вот так смешиваем, потому что окисление. Понял? Понял. Делаем».

Принцип третий: «Геймификация».

Ламздорф превратил учебу в каторгу. Я превращу ее в квест. С четкими уровнями, наградами и достижениями.

Я сидел до глубокой ночи, расписывая карточки‑задания.

«Задача на завтра: нарезать резьбу на казеннике штуцера № 3. Время: 40 минут. Заготовка подготовлена Потапом. Инструмент откалиброван».

«Задача по химии: приготовить раствор для серебрения. Ингредиенты отвешены Максимом. Нужно только смешать в правильном порядке. Время: 15 минут».

К утру у меня была готова целая колода таких карточек.

Ламздорф думает, что загнал нас в угол, лишив времени. Он забыл одно инженерное правило: если не можешь увеличить ресурс (время), увеличь КПД (эффективность).

Лучше час продуктивной работы с горящими глазами, чем пять часов тупого механического труда с ненавистью в сердце. Мы будем работать точечно. Как снайперы.

Я задул свечу.

Держись, Коля. Твой адский график мы превратим в тренажер для воли, а наши вечерние часы станут для тебя глотком чистого кислорода. Мы еще повоюем, генерал.

Я уже привык к тому, что мой скромный флигель превратился в проходной двор для сильных мира сего. Но если Сперанский входил как судебный следователь, а Ламздорф – как оккупант, то этот гость появился с непринужденностью старого приятеля, заглянувшего одолжить денег до получки.