Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 22

Сердце мое неприятно сжалось, ведь я ожидала от него новых укоров и предостережений. Но то, что последовало, превзошло все мои ожидания.

Переступив порог его святая святых, я не успела сделать и двух шагов, как Туршинский, стоя у камина, резко обернулся.

Его лицо было сурово, а взгляд прожигал меня насквозь.

— Настасья Павловна, — начал он без предисловий, и его голос звучал низко и напряженно. — Отбросим все светские увертки. Я требую ответа, и ответа честного. И если в вас осталась хоть капля порядочности, вы мне его дадите.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Я вас слушаю, Арсений Владимирович…

— Те слова о моем якобы выжившем сыне… вы говорили правду, или же то была всего лишь отчаянная уловка, дабы спастись от меня?

На какое-то время я перестала дышать. Но не от страха, а от радости…

Я даже и не надеялась на это. Мучилась, терзалась сомнениями и не знала, как начать этот непростой для нас обоих разговор. Ведь я уже так долго вынашивала эту мысль! Хотела сама ему это предложить, но не смела.

Я подняла на Арсения взгляд, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал твердо и спокойно:

— Клянусь вам всем, что есть для меня свято — памятью о моем покойном отце! Я говорила вам тогда сущую правду. Я не лгала. Ваш сын жив!

Туршинский не шелохнулся, лишь его глаза, темные и бездонные, впились в меня с такой силой, что мне стало душно.

— Доказательства, — отрывисто бросил он. — Одной вашей клятвы мало.

— Доказательства не при мне, Арсений Владимирович, — тихо ответила я. — Они остались там, в Богославенске. Но я помню женщину, что тогда Васеньку пригрела... Да и у самого мальчика, — голос мой дрогнул, — примета особая имеется... на правой ножке чуть ниже коленки, родимое пятнышко, точь-в-точь песочные часы… В книге приютской, поди, записано, как найти эту кормилицу… Мне нечего более терять, чтобы лгать вам теперь.

Граф медленно подошел ко мне. Так близко, что я снова увидела те самые золотистые искорки в его глазах, что и тогда, под деревом.

— Хорошо, — прошептал он после тягостной паузы. — Мы это проверим. Вместе. — И в его словах я не услышала ни угрозы, ни ненависти, а только лишь надежду… Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал твердым и пронзительным. — Но знайте, Настасья Павловна, это — последняя моя уступка. Последний шанс, который я даю вам. Если это вновь окажется обманом... — он не договорил, но в его глазах я прочла всё. — Тогда пеняйте на себя. Вы не найдете места на земле, где бы смогли укрыться от моего гнева…

Обратная дорога в Мологу стала для меня сущей пыткой, ведь она так отличалась от моего путешествия в Крым!

Тогда, в пылающем от счастья сердце, всё казалось мне волшебным: и тряский вагон, и пыльные станции, и даже назойливое ворчание тети Маши. Ведь я ехала к своей судьбе, и каждый стук колес отбивал: ско-ро, ско-ро, ско-ро. Я ловила каждый взгляд Арсения, каждую его сдержанную улыбку…

Теперь же мы ехали как чужие.

Я проводила долгие часы у холодного стекла, глядя на мелькающие леса и поля, и стук колес звучал для меня сейчас совсем иначе.

Я даже не отказалась бы сейчас от кампании своей тетки, от её вечного брюзжания и суетливой опеки. Её присутствие, еще так недавно меня тяготившее, стало бы хоть каким-то щитом от гнетущего молчания, что висело между мной и графом. Потому что одиночество рядом с ним было особенно невыносимым.

Правда, с другой стороны, слава Богу, что тети Маши не было рядом.

Она уехала из Севастополя на второй же день после нашей свадьбы, бурча себе под нос: «Негоже мне мешать молодым-то, да и мы люди подневольные, я же в Мологе кухню оставила на молодуху непутевую...»

Хорошо, что она уехала. Ведь тогда мне пришлось бы без устали врать, придумывая небылицы, дабы объяснить столь странные отношения с мужем — ледяные взгляды за обеденным столом, полное отсутствие каких бы то ни было супружеских знаков внимания…

А признаваться тетке в истинном положении вещей я не собиралась. Ведь она, в своем простодушном праведном гневе наверняка ринулась бы к графу с претензиями, а уж он бы тут же поспешил уволить её из приюта без всяких рекомендаций!

Так что железная дорога, которая когда-то вела меня к счастью, теперь возвращала меня в прошлое. И только там я могла бы найти для себя справедливость…

По прибытию в Мологу мы тут же отправились в Богославенск. И моё сердце бешено заколотилось, когда за каретным окном замелькали убогие домишки и знакомый силуэт приюта.

Граф тут же удалился в меблированные комнаты, оставив мне несколько часов на «подтверждение моих слов». Сказал это как отрезал. И я, задыхаясь от надежды, почти бегом пустилась через грязный пустырь к длинному бараку, в котором жила семья Дарьи.

Подругу я застала за штопкой носка. Увидев меня, она вздрогнула так, что игла вонзилась ей в палец.

— Настя! Господь с тобой… Ты как здесь? — Странно, но в её глазах был не радостный испуг, а настоящий ужас.

И всё же я бросилась к ней как к единственной близкой мне душе. Прижала Дарью к себе крепко-крепко… В следующую секунду слезы так и покатились у меня по щекам: перед своей единственной подругой я не собиралась строить из себя счастливую барышню…

— Дарья, милая, мне больше не к кому обратиться! Помнишь того малютку, у которого ты в формуляре подправила дату поступления? Представляешь, Матрена Игнатьевна всё подчистила так, что и концов теперь не найти! А повитуха та, Акулина, тоже правду скрывает! Оболгали они меня, подруга… а мальчонка тот оказался сыночком графа Туршинского! То есть, мужа моего, — смущенно добавила я. — Дарья, ты должна мне помочь! Я должна отыскать Васеньку!

К моему огромному удивлению, Дарья резко вырвала свои ладони из моих, и её лицо побелело.

— О чем ты?! Какой формуляр, Настасья?! Ничего я не знаю, дело-то когда было!

Я не поверила своим ушам. Меня бросило сначала в жар, а потом в холод так, будто кто-то обдал меня ледяной водой с головы до ног. И все мои надежды, тщательно лелеемые в долгой дороге, начали рассыпаться с жуткой скоростью, оставляя лишь горькое ощущение пустоты.

— Дарья, умоляю! От этого теперь вся моя жизнь зависит! Граф ждет… Ему нужно доказательство!

Но подруга отшатнулась от меня как от прокаженной. После чего слезы брызнули из её глаз, совсем как у меня минуту назад.

— Отстань ты от меня, Настасья, ради Бога! Тебе меня не понять! Ведь ты же теперь графиня, а я так и осталась подметалой. Сама-то поняла, чего просишь? — голос её сорвался на шепот. — Матрена Игнатьевна уж и так пригрозила, что коли я хоть слово лишнее ляпну, то мне конец! На улицу вышвырнет без жалования! А у меня родители хворые и две младшие сестренки, чай не забыла об этом?!

Я смотрела на неё невидящими глазами, а каждое её слово било меня наотмашь.

— Но… но ты же сама рассказывала, как Матрена Игнатьевна сверточек тогда передавала своей прислужнице… — пробормотала я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног.

— Ничего я не рассказывала! — резко перебила она меня. — Привиделось тебе! Настасья, не вводи меня в грех. Дитя я того не видела, ничего не знаю, ведать не ведаю!

Она резко от меня отвернулась, судорожно схватила свое шитье, и я увидела, как задрожали её плечи…

Дорога назад казалась мне дорогой на эшафот. Каждый шаг отдавался в душе тяжким эхом. Как я посмотрю в глаза Арсению? Правда, в последнее время он всегда был со мной холоден. Но в тот миг, когда я заговорила о ребенке, в его взгляде вспыхнула искра надежды.

Теперь же мне предстояло её уничтожить. И это станет железным доказательством того, что я — подлая лгунья, какой он меня и считал…

Но всё пошло не так, как я думала. Как ни странно, но даже сейчас Туршинский был со мной сдержан, и это меня пугало больше всего. Но больнее всего меня ранило его ледяное презрение. Уж лучше бы наорал на меня, высказал всё, что он обо мне думает!