Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 6

— Очень сомневаюсь, Климент Борисович. При всём уважении, вы здесь — человек новый, и лишь со временем освоитесь в полной мере.

— Это время наступит уже скоро.

Я отрицательно качнула головой:

— Работа на станции имеет тысячи нюансов. И до той поры, пока вы всё узнаете сами, позвольте находиться рядом и помогать практически.

Брови у начальника взмыли вверх, к седой курчавой шевелюре, а глаза округлились по пять копеек.

— Вы просите принять вас на службу?

— Неофициально, разумеется, — быстро добавила я, понимая, что даже мой отец, при всей своей любви, так и не отважился на подобный шаг. Что уж говорить о чужом человеке, пусть и лояльном к нашей семье? — Я смогу выступать в роли… Ну, скажем, независимого консультанта.

— Консультанта? — почти по слогам переспросил Толбузин, после чего положение его глаз и бровей ещё немного утрировалось. — Как вы себе это представляете, Пелагея Константиновна?

— Как и в прежние времена. Я постоянно бывала на станции и принимала участие в любых вопросах. Я знаю все подноготные этого дела от нюансов работы простых обходчиков, до закупочной части и расходов на содержание.

— Я наслышан о ваших талантах, — сдержанно признался Климент Борисович. — И не скрою, в какой-то мере восхищён подобной увлечённостью…

— Это не просто увлечённость, — с нажимом заметила я. — Это дело моей жизни. Как и жизни моего отца. Это то, что выбирают один раз и навсегда.

Толбузин немного помолчал. Затем аккуратно почесал бороду, вздохнул.

— Пелагея Константиновна, позвольте говорить с вами откровенно?

— Иного разговора у нас с вами и не выйдет.

Он кивнул и продолжил:

— Уверен, вы нисколько не лукавите в искренности ваших чаяний. У вас имеются и личные, и даже крайне личные причины тяготеть к работе станции. Однако… этого недостаточно.

— Чего же мне не достаёт? — пытаясь держать себя в руках и не начать ругаться, я говорила чётко и медленно.

— К примеру, образования.

— Прошу меня простить, но у вашего сына его тоже не имеется.

Толбузин втянул воздух через ноздри — он тоже боролся с собой и старался не закипеть.

— А всё же образование у него есть.

— Ровно такое же, как и у меня, раз уж на то пошло.

— Вы были на домашнем обучении, насколько мне известно.

— Насколько мне известно, — парировала я в свою очередь, — для женщин доступно далеко не всё образование, в отличии от мужчин. Однако то, как именно получено образование — в стенах дома или в учебных аудиториях, не влияет на качество.

— Вот именно! — вспыхнул Климент Борисович. — Вот видите! Вы же сами всё понимаете! Вы — представительница прекрасного пола! Как можно доверить вам мужскую работу?!

Я еле удержалась, чтобы не сорваться и не повысить голос:

— Раньше ведь как-то справлялась, и мой отец мне полностью доверял…

— Ваш отец ныне пребывает с богом! — воскликнул начальник. — Царствие ему Небесное! И прошу, не держите обиды на меня, сударыня! Но то, о чём вы просите, в наименьшем случае… странно.

— В наименьшем? А что же в наибольшем случае? — я вперилась глазами в Толбузина и требовала ответа.

Он долго выдерживал мой взгляд, но затем потупился.

— В наибольшем случае просьба ваша возмутительна, — наконец признался он. — Вы требуете невозможного.

— Не требую, а предлагаю.

Он устало качнул головой:

— Не имею возможности принять ваше предложение. Прошу меня извинить, Пелагея Константиновна. У всего есть предел. И если ваш отец давал вам такие поблажки и следовал вашим прихотям, то я не имею права рисковать честью вверенной мне станции.

— Честью? — переспросила я, не веря своим ушам.

Толбузин поднял на меня затравленный взгляд:

— Пелагея Константиновна, да где же это видано, чтобы девица занималась подобными вещами? Хватает и того, о чём шепчутся за вашей спиной. Ума не приложу, как Константин Аристархович стерпел подобное… Однако я ему не судия. Ещё раз сердечно прошу меня простить. Ваш порыв по-своему благороден. И всё же моё слово окончательное.

— Но вы ведь ничего не теряете, — продолжала уверять я, хоть и понимала, что всё это бесполезно.

Как ни прискорбно в том признаваться, но Константину Аристарховичу действительно приходилось нелегко из-за того, что его дочь рвалась быть полезной в его деле. Наседали на него буквально все: и жена, и все родственники, и многие знакомые, а часто и незнакомые люди. Тула — небольшой город, где все про всех знают.

О «странностях» Пелагеи Васильевой давно судачили. Мой отец выдерживал натиск по двум причинам: ему особо некогда было собирать сплетни и с каждым встречным-поперечным обсуждать единственную дочь. И, кроме того, он любил меня всей душой. Ну, и ещё нуждался в помощнике. Наверное, он был бы рад, родись у него наследник мужского пола. Но получилось, как получилось. Да ещё неизвестно, к каким интересам склонялся бы гипотетический сын. Вон, у Толбузина имеется сынок — и что?

Передать своё горячо любимое дело по наследству хочется любому отцу. А я рвалась к знаниям, и Константин Аристархович понимал, что иного не дано. Любовь к дочери и желание укрепить своё детище оказались сильнее страха пересудов. Но всего этого Клименту Борисовичу было не понять.

Он в который раз покачал головой:

— Не томите меня больше своими фантазиями, Пелагея Константиновна. Я уважаю вас и чту память вашего батюшки. Но от своего решения не отступлю, даже если станете молить на коленях, чего я вам, разумеется, не позволю.

— Я и не собираюсь вставать на колени, — отчеканила я.

— Прекрасно. Сохраним же оба достоинство в столь нелёгкий час. Имеются ли у вас иные просьбы ко мне?

Я подумала и хотела уже уйти, но вдруг решила иначе:

— Да. Мне хотелось бы видеть то место, где вчера закончил свой жизненный путь мой отец. Это вы мне хотя бы разрешите?

— Разумеется. Это можно устроить. Имеете полное право. Позвольте вас сопроводить, дабы не случилось никаких непредвиденностей.

— Буду признательна.

Конечно, я понимала, на что намекал новый начальник. Однако падать в обморок больше не собиралась. Моя нервная система, как ни крути, была много крепче, чем у прошлой Пелагеи. Я росла в ином веке и навидалась всякого за свою профессиональную практику.

Мы вышли из конторы, и я окидывала прощальным взглядом милые моему сердцу виды. Несмотря на трагедию, унёсшую жизнь папеньки, я не переставала любить это место, но понимала, что, возможно, прощаюсь с ним навсегда. По крайней мере, в деятельном смысле.

И всё же у меня остались нерешённые вопросы. В первую очередь: как именно погиб Константин Аристархович? Что же там произошло? И почему в те роковые минуты меня не оказалось рядом? Понятно, что, скорее всего, это была просто случайность, злое стечение обстоятельств. Но хотела убедиться в этом собственными глазами.

Проходя по станции, я бросила взгляд на стоявший у водонапорной колонки поезд. Это был состав серии Ов №147. Машинист только что залил воду в тендер — прицепной вагон позади паровоза. Оттуда инжектор перекачивал воду в котёл под давлением. Сейчас поезд готовился к отправке, машинист делал последние приготовления, кочегар уже загружал уголь в отсек для растопки — в общем, ничего примечательного, обычная рутина.

Я отвернулась, потому что на глаза накатили слёзы. И в этот миг раздался громкий хлопок. Кочегар завопил, что есть мочи. А мы с Климентом Борисовичем замерли на месте.

В первые секунды никто ничего не понял. Паровоз продолжил двигаться, но я видела, как машинист рванул аварийный кран тормоза. А уже одно это свидетельствовало о том, что ситуация близка к критической.

Крики кочегара не прекращались. Можно было бы подумать, что он обжёг руку или в глаз попала искра — такое нередко случается. Но тут мне удалось разобрать, что именно он кричит:

— Воды! Воды нет! Котёл пустой!