Цукумогами. Три письма в Хокуто - Юдзуль Анни - Страница 3

Он поднялся через пару минут и продолжил одиноко блуждать среди серого камня, бетона и ярких огоньков, не гаснущих даже днем. С его губ срывался горячий пар: он собирался у уголков и затем рассеивался. Жар постепенно вытеснял майскую прохладу.

В раскаленном клубке воздуха он чувствовал себя воодушевленно, но тело… тело едва могло дышать. Он подался вперед, но сомкнувшиеся на воротнике пальцы остановили его. Его рванули в сторону; спина впечаталась в шершавый камень, и ткань натянулась на горле, едва давая доступ воздуху. И без того плохо дышится, кретин! Якко увидел его: темные волосы и бегущие по смуглой коже строчки. А затем – затем весь его мир окрасился болью.

Джа перевернул ведро воды над его головой. Якко заорал, забился в его руках; его тело объяло невидимым огнем, и он рвал голосовые связки и продирался сквозь чужую стальную хватку. Джа зарычал и с силой ударил его о стену. Якко заскулил и обмяк.

– Слушай сюда. – Голос Джа, полновесный, низкий, срывался в свист из-за тяжелого дыхания. – Сэншу был с тобой очень добр. Слишком добр. Мне надоело смотреть, как ты, ублюдок, относишься к этому как к должному. Я устал разгребать ваше дерьмо, тебе понятно?

Он поднял его за ворот и хорошенько встряхнул. Якко, затихший, с трудом встал на подкашивающиеся ноги.

– Теперь главный я. И ты будешь делать так, как я сказал, иначе, – он приблизил свое лицо к лицу Якко, – ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Якко нащупал точку опоры. Скосил взгляд куда-то вбок. Ах, эти маленькие бутылочки возле дверей. Ну такие, чтобы отпугивать глупых кошек. Якко и сам отпугивался, честно говоря, да и шипеть умел. Интересная ведь мысль, разве нет? Самое время обдумать ее со всех сторон.

Джа усилил хватку на горле. Якко затоптался на месте, уцепившись за его запястья.

– Ого, какой ты страшный. И такой сильный! Проводишь вечера в качалке?

К бару его отволокли в полубессознательном состоянии.

Он пришел в себя на том же диване. Мир теперь кружился по часовой стрелке, а не против. Как мило! Якко тяжело закашлялся и согнулся, склонив голову между коленей. Слипшиеся патлы упали на взмокший лоб. Джа стоял у столика, привалившись к нему задницей. Он напоминал древнего стража забытой гробницы – стоило обрядить его в золото и дать в руки какой-нибудь разукрашенный гуаньдао[1]. Рядом с ним сидела женщина, и, когда Якко наконец смог сфокусировать на ней взгляд, недовольный вой вырвался из горла против воли.

– Только тебя тут не хватало. – Он состроил мученическую гримасу. Сотня изогнула бровь.

– Я тоже рада встрече. Что за вид? Так страдаешь, что аж месяц никого не убивал?

Якко подался к ней, подняв указательный палец. Ну, чтобы выговорить этой кошелке все, что пришло в его бедовую голову по этому поводу. Но – промолчал. Оборвал голос. Прижал палец к губам, а после поднял на Сотню взгляд.

– Так я и знал. Судить меня пришла?

– Это не входит в мои обязанности. Хотя, будь моя воля, я бы обмотала тебя сетью и сбросила с моста прямо навстречу волнам Кимагуруми.

– А говорила, что рада встрече. – Якко скуксился. Он взглянул направо: у стены, обклеенной фирменными подстаканниками, спал в кресле Сэншу. Он был укрыт по плечи каким-то забавным пледом с далматинцами. Первый раз, когда кто-то в этом месте проявил вкус.

– Это ты его так? – Он кивнул в сторону Сэншу. – Новая прическа просто преступление против моды.

– Справедливо. Только нет, не я. Ты.

Якко невольно подался назад:

– Вот уж не надо приписывать мне все подряд. Я ничего такого не делал.

– Как ты выжил? – Сотня сложила руки в замок.

– Я? Ну… кожа толстая, наверное? Или Эйхо косой. Знаю! Меня спас особый вещевой бог. Кажется, я даже видел его, пока был в отключке.

– Правду говорят, что истина интереснее вымысла. – Она улыбнулась губами, но глаза – это были два раскаленных уголька, подожженных пламенем самой преисподней. Уж в пламени-то Якко разбирался.

– Не согласен.

– Сэншу остановил время. Я бы даже сказала, что почти отмотал его назад, чтобы спасти твою паршивую садистскую задницу. Свой невероятно важный модный приговор ты поставил тому, что стало последствием этого решения.

Якко помотал головой. Брови поползли к переносице.

– Он отдал тебе так много сил, что смог вернуть тебя с того света. Ценой здоровенного куска своей жизни. Браво, Якко. (Он сморщился.)

– Хотел бы я, чтобы мама любила меня хотя бы наполовину так сильно, – задумчиво протянул Джа.

– Разве у тебя есть мама? – улыбнулась Сотня.

– Херня собачья! – воскликнул Якко. – Что вы пытаетесь мне скормить?! Во всех бедах меня обвинить решила? Может, и этот идиотский берет тебе я купил?!

Он сам не заметил, как вскочил на ноги. Джа подался вперед, но Сотня остановила его одним коротким движением. Ее ладошка была такой маленькой. Она вся была совсем малюсенькой. Ей совершенно не шло это возмутительно спокойное, строгое лицо. И эти горящие глаза, в которых Якко прочитал приказ немедленно сесть назад.

Он подчинился – на каком-то инстинктивном уровне, – и сам себя за это возненавидел.

– Принимаешь ты правду или нет – не моя забота, – сказала она. Голос звучал еще холоднее. Якко обнял себя за плечи. – Моя забота – это планы твоего дурковатого приятеля с тростью. Припоминаешь?

Букими. Зубы сжались сами собой. Так сильно, что побелели щеки. Якко взглянул на Сотню как затравленный зверь. Его глаза тоже были угольками – но против воли потухшими.

– У меня есть для тебя кое-что получше. – Он дернулся, взмахнув рукой. Пальцы расчертили воздух. Сотню обдало волной жара, как если бы она резко выступила под солнце в середине июля. Но больше – ничего. Ни искорки. Якко с ужасом взглянул на дрожащие ладони. Сотня покачала головой:

– Значит, добровольного сотрудничества от тебя можно не ждать?

– Что вы со мной сделали? – Якко не сводил взгляда с ладоней. Импульс. Еще один. Он посылал их раз за разом, но ничего не работало. Миллионы раз он с легкостью вышибал огонь из этих пальцев, а теперь…

Теперь он осиротел.

– Подумай лучше о том, что ты с собой сделал. Тебе вроде бы не три года. Пора понять значение слова «последствия».

– Я могу просто достать из него показания, – Джа склонился к ее уху.

– Не уподобляйся им. Помахать кулаками успеешь. – Она похлопала его по предплечью. Затем повернулась к Якко: – Значит, так. Мы, бесспорно, полны сочувствия, и все такое. Но чем быстрее ты сообщишь все, что знаешь о Букими, тем лучше будет. Для нас всех.

– Я ничего не знаю. Он просто… Говорил: «Время веселиться, Ко-кун». Думаешь, он посвящал меня в свои планы?

– Именно так я и думаю.

– Ага, выложил все как на духу, чтобы потом предать, бросив умирать в этом идиотском небоскребе! – Он вдруг осекся и подался вперед с такой силой, что сдвинул стол. – Эйхо у него?!

Над крышей бара промчался громовой раскат. Сотня неуютно поежилась: ее плечи обнимал мягкий свитер крупной вязки, но сами они были холодными и острыми. Джа не обратил внимания в первый раз – он был слишком занят игрой в гляделки с несчастным сломленным духом на диване. Однако второй заставил его нахмуриться.

– Что это?

– Если бы я знала. Что там по прогнозу погоды?

Джа не успел ответить. Третий раскат взорвался совсем близко; он будто залез в эти искусственные, заклеенные рисовой бумагой окна и прокатился по стенам, точно маленький невидимый клоун на своем маленьком невидимом байсиклете. Якко оскалил зубы.

– Это не гром, идиоты.

Оба они: и Сотня, и Джа – посмотрели на него как на сумасшедшего. Это было довольно привычно. Привычнее, чем видеть на их отталкивающих рожах маски превосходства. Якко выпрямился. Взял себя в руки. Стал чуточку красивее, сделал миру одолжение. И сказал:

– Если вы еще не научились отличать раскаты грома от взрывов, то у меня плохие новости для вашего учителя по основам безопасности.