Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Фаолини Наташа - Страница 38

Я счастлива…

Я жива, и я нужна не просто кому-то, а многим, только здесь я обрела настоящее женское счастье. И это ощущение здесь, в этом диком, первобытном мире, гораздо острее и ярче, чем когда-либо прежде…

С этой мыслью я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Утром просыпаюсь, и никого из мужчин рядом уже нет. Я одна в шалаше. Воздух прохладный, угли костра почти остыли. Я быстро нахожу свою одежду и натягиваю ее, чувствуя себя немного неловко и уязвимо.

Выйдя на улицу, я обхожу шатер, чтобы сходить в лес по-маленькому, и, не успевает пройти и несколько шагов, понимаю – что-то не так.

Тишина. Абсолютная, неестественная. Лес затих. Животные не издают ни звука. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых, ни шелеста листвы. Только звенящая, напряженная тишина, от которой у меня по спине бежит холодок.

Внезапно я слышу шепот из тени ближайших деревьев. Голос низкий, настойчивый, зовущий меня по имени... я замираю, вглядываясь в густой подлесок… и вижу очертания тел Вара и Рива.

Они здесь! Они все-таки нашли меня! А за ними - десятки, если не сотни людей, прячущихся между деревьев и наблюдающих за жизнью поселения. Воины. Много воинов. Они стоят бесшумно, как тени, их копья и топоры наготове.

– Галина! – видя меня, Вар с Ривом выходят из укрытия. Они мгновенно оказываются рядом и окружают меня.

Они выглядят еще более дикими и могучими, чем я их помню. Вар, с его спутанной гривой волос и горящими яростью глазами, похож на разъяренного льва. Рив – на грациозную, смертоносную пантеру, его голубые глаза холодно оценивают обстановку, но в них плещется та же решимость. От них обоих исходит аура такой первобытной, мужской силы и опасности, что у меня перехватывает дыхание.

– Стойте, я… не могу уйти, – лепечу я, глядя на них, а потом на притаившихся за ними воинов. – Кто все эти люди?

Вар и Рив переглядываются.

– Это наши племена, – глухо говорит Рив. – Мы взяли их с собой. Всех. Пришли даже женщины и дети.

– И не только они, – добавляет Вар, его голос – низкий рокот. Он кивает в сторону.

Из кустов у скалы выходит Жагур, вождь племени, в котором я очнулась. День, когда я открыла глаза в этом мире, в этом времени, кажется невозможно далеким…

По правде сказать, воспоминания из прошлой жизни постепенно стираются, я уже неотделима от этого тела. Я – Рарра и Галина одновременно.

И все-таки видя его я чувствую опустошение, вспоминаю тот страх, что испытывала в первый день.

Жагур не такой гибкий и быстрый, как Вар или Рив, но с виду невероятно сильный и крепкий. В огромных руках он сжимает тяжелую каменную дубину. Его лицо сурово, а взгляд, которым он смотрит на меня, полон сложной смеси облегчения, злости и… чего-то еще.

Он ведет впереди себя Урму… тащит, его огромная ручища сжимает ее плечо так, что пальцы, должно быть, впиваются в кость.

Каждый его шаг – твердый и уверенный, каждый ее – спотыкающийся, шаркающий.

Я смотрю на нее. На женщину, которая пыталась от меня избавиться, которая смотрела на меня с ядовитым презрением, сейчас представляющую собой жалкое зрелище.

Она плачет, но это не громкие рыдания гордой женщины. Это тихие, задавленные всхлипы, которые сотрясают все ее тело. Ее лицо распухло от слез и, кажется, от побоев – под глазом наливается уродливый, лиловый синяк, а на припухшей губе запеклась кровь. Ее волосы спутаны, в них застряли грязь и сухие листья.

Жагур не обращает внимания на ее рыдания. Он подходит ко мне, его лицо – непроницаемая маска сурового правосудия.

Остановившись в паре шагов, он с презрительным, коротким толчком грубо толкает Урму мне под ноги.

Она падает в пыль, неловко, тяжело, ударяясь коленями о каменистую землю.

– Она призналась, – говорит Жагур, и его голос гремит, как камнепад. – Во всем. Теперь ее судьба в твоих руках. Жизнь за жизнь. Можешь убить.

Дальше все происходит очень быстро.

Одно мгновение – меня окружают Скал, Буран и Валр, видимо, услышавшие какой-то шум за шалашом или потому что не нашли меня на прежнем месте, их огромные, напряженные тела создают вокруг меня непреодолимое кольцо силы.

Но я не отвожу взгляда от Урмы, от жалкого, дрожащего комка у моих ног. Хотя она даже не смеет смотреть на меня, ее лицо спрятано в ладонях, а плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Вся ее гордость, вся ее ядовитая злоба – все смыто слезами и кровью.

– Отойдите, – говорю я тихо сдавленным голосом, не глядя на мужчин, но чувствуя, как их взгляды буравят меня.

Мужчины переглядываются. Я ощущаю их удивление. Скал хмурится, Валр чуть склоняет голову, Буран остается непроницаемым. Но в моем голосе, видимо, звучит что-то такое, что заставляет их подчиниться. Они молча делают шаг назад, пропускают меня вперед.

Я подхожу к Урме и опускаюсь перед ней на колени. Пыль и мелкие камни больно впиваются в ноги, но я не обращаю внимания. Осторожно дотрагиваюсь до ее плеча рукой – Урма вздрагивает и сжимается еще сильнее, издавая жалобный, испуганный стон.

– Тише, я не трону тебя, – шепчу я.

Затем я медленно поднимаю голову. Мой взгляд находит Жагура, который стоит чуть поодаль, сжимая свою дубину.

– Ты это сделал? – спрашиваю я, подняв на Жагура колючий взгляд. Я киваю на избитое лицо его жены.

Он растерянно смотрит на меня, явно не понимая сути моего вопроса. Для него все очевидно.

– Да. Она глупая самка. Предала. Заслужила.

От его спокойного, делового тона у меня внутри все закипает.

– Она не самка, а женщина! – я слегка повышаю голос, и от этого все вожди, стоящие вокруг, снова смотрят на меня с удивлением.

Я снова поворачиваюсь к Урме. Приобнимаю ее за дрожащие плечи и помогаю ей встать. Она слаба, ее ноги подкашиваются, и она почти виснет на мне.

Краем глаза я вижу, как Вар поворачивается к Жагуру, неодобрительно качает головой и говорит достаточно громко, чтобы все слышали:

– Бить женщину нельзя. Удел слабых.

Жагур мрачнеет, но молчит. А я, поддерживая Урму, веду ее в шатер Валра – единственное безопасное место, которое я здесь знаю.

Внутри я усаживаю ее на настил из шкур, укрываю ее плечи мехом, потому что ее бьет озноб, и даю ей чашу с теплым отваром, который остался после лечения Дана. Она берет чашу дрожащими руками, но не пьет, просто смотрит на нее пустыми глазами.

– Почему... почему ты помогать? – наконец спрашивает она, не поднимая глаз. Ее голос – тихий, сломленный шепот.

Я смотрю на ее склоненную голову, на синяк под глазом, и во мне нет больше ни злости, ни обиды. Только понимание и горькая женская солидарность.

– Потому что женщины всегда должны помогать друг другу, – отвечаю я тихо. – Особенно в этом мире, где правят мужчины.

В этот момент она медленно поднимает на меня глаза, и в них стоят слезы.

Но теперь это не слезы ужаса или бессилия. В них плещется что-то новое – недоумение, растерянность и крошечная, едва заметная искра… благодарности.

Некоторое время я остаюсь в шатре, создавая свой собственный маленький, упорядоченный мир посреди этого безумия.

Я наблюдаю за Даном, который спит уже гораздо спокойнее, его дыхание ровное, а лоб лишь слегка теплый. Лия тоже дремлет, свернувшись калачиком и прижавшись к моей ноге. Даже Урма, съежившись в углу, кажется, нашла какое-то подобие покоя.

Я нахожу в углу небольшой запас дров и поддерживаю огонь в очаге, чтобы в шатре было тепло. Затем нахожу мешок с какими-то вялеными припасами и котелок. Решаю, что детям и Урме нужно поесть, чтобы набраться сил.

Готовлю покушать на небольшом костерке для детей и Урмы. Простой бульон и размоченное в нем мясо.

Когда все готово, я сначала осторожно бужу Лию, потом помогаю сесть Урме. Она едва не плачет, когда я протягиваю ей большой кусок хорошо прожаренного мяса в деревянной миске. Она берет его дрожащими руками, смотрит сначала на мясо, потом на меня, и в ее взгляде столько растерянности и недоверия, что мне становится ее еще жальче.