Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Фаолини Наташа - Страница 6

Вар по-прежнему стоит чуть в стороне, но я чувствую его взгляд. Острый, голодный. И когда его рука медленно тянется ко мне – к моей груди, к щеке, к плечу, я не отстраняюсь.

Я хочу его прикосновений так же сильно, как и движений Рива во мне. Эти двое такие разные – один как огонь, другой как камень, и я посередине, пылающая и дрожащая.

Рив замечает движение Вара, напрягается, но не уходит. Вместо этого он меняется –как будто признаёт, что сейчас это не соперничество, а что-то большее, неведомое. Он медленно притягивает меня к себе, но оставляет место, как приглашение и вызов, вызов не только для Вара, но и для меня самой.

Вар замирает, его рука останавливается на моей талии. Его пальцы грубые, но в их касании –нерешительность, почти благоговение. Он сжимает сильнее, будто убеждаясь, что я реальна. Его губы касаются моей шеи, и это прикосновение разлетается мурашками по телу, наполняя меня новой волной жара.

Я выгибаюсь, будто предлагая себя целиком, как мост между ними. И в этот момент они оба касаются меня – один спереди, другой сзади – их ладони, губы, тела движутся по мне, будто по общей карте желания.

Они не говорят – только дышат, сливаются в темпе, в намерении, в дикости. Их соперничество больше не рвёт меня, оно поддерживает, держит, возвышает. Они, такие разные, нашли единственный момент согласия – внутри меня.

Я стону, уже не различая, кто где, кто прикасается, кто целует, кто во мне. Всё сливается в единое жаркое безумие, в вихрь, где я – центр. Их тяжёлое дыхание, напряжённые тела, горячая плоть – всё кружит меня, поднимает выше и выше, к самой грани.

Вар целует мою шею, сжимая мою грудь, его пальцы будто отзываются на каждый стон. Рив держит меня за бедра, направляя, глубоко входя, его губы у моего уха, и шепчет:

– Ты хочешь нас. Обоих.

Я не могу говорить, только киваю, судорожно, изломанно, и тело снова вздрагивает в очередной волне – я кончаю, с криком, с шипением, с яростью.

И в этот миг всё исчезает – и пещера, и пыль, и страх, и даже мой бывший муж с его поцелуями-призраками. Здесь, сейчас, между двух мужчин, которые рвут меня на части и одновременно собирают обратно – я становлюсь собой настоящей.

А потом – тишина. Только дыхание, как эхо в пещере. Вар держит меня, Рив не отпускает, их руки ещё на моём теле, но уже не как руки завоевателей – как защитников.

Я закрываю глаза. Впервые просто чтобы почувствовать.

Когда ты старуха… тебе никто не прикасается просто так. Ни с желанием, ни с нежностью. Тебя подталкивают к дивану, помогают с колготками, хлопают по руке, как по фарфору. Все боятся, что ты развалишься. А ты уже давно развалилась.

А здесь… здесь меня держат, будто я сделана из плоти, а не из воспоминаний.

Я лежу между ними, как будто во сне, где тело – не моё, но я ощущаю всё до последнего вздоха. Их дыхания рядом, их тепло вокруг, их руки всё ещё касаются кожи, которая будто впервые за десятилетия по-настоящему ощущает прикосновения. Не сквозь ткань. Не с осторожной жалостью. А так, как будто я – живая. Целая. Желанная.

Вар сжимает меня сбоку, грубо, но сдержанно, его ладонь большая и шершавая. Рив переплетает пальцы с моими и мне странно, как легко двигаются мои руки. Без боли, без хруста. Без страха, что что-то оторвётся или больше не срастётся.

Я не говорю ни слова. Мне хочется запомнить не звуки, а это ощущение: что я могу лежать между двух мужчин, обнажённая, без стыда, без пледа на коленях. Что я могу хотеть. Что во мне ещё что-то есть, кроме памяти.

– Ты дышишь по-другому, – шепчет Рив, и я едва не улыбаюсь.

Не потому что красиво сказал. А потому что никто так не говорил уже вечность. Не выделял меня, как что-то особенное.

– И смотришь не как здесь, – добавляет Вар.

Потому что да. Я смотрю иначе. Я смотрю, как те, кто уже знал, что такое конец.

Я обнимаю Рива бедром, прижимаюсь к Вару спиной, и думаю: неужели это всё – правда? Неужели плоть может снова быть плотной, грудь – высокой, волосы – тяжёлыми от пота, а не от седины?

Сначала я боялась, что это временно. Что очнусь и снова слабые колени, снова крошки, снова аптечки. Но я все ещё здесь. И всё пульсирует, всё горит.

И вдруг – перемена.

Я чувствую, как Вар отстраняется чуть дальше. Не резко. Осторожно. Он садится, смотрит на меня сверху вниз и в его взгляде что-то ломается.

Он не держит меня, как раньше. Он ждёт.

Рив тоже молчит. Сжимает мою ладонь, но не тянет, он весь в напряжённой тишине.

– Так не бывает, – говорит он вдруг, тихо. – Чтобы двое… и одна. Чтобы вместе.

Он говорит, но я слышу «чтобы так хотели одну, как хотят тебя». Как будто я не должна была быть способной на это. И я понимаю, почему.

– Она должна выбрать, – говорит Вар.

Слова падают, как камни.

Выбор.

Мне девятнадцать, если смотреть в зеркало.

Но внутри… там, где всё ещё отзывается старый голос, старое одиночество, старое «ты больше никому не нужна» – мне восемьдесят с лишним.

И сейчас я понимаю: никогда в жизни мужчины не стояли передо мной так.

Не просили. Не боролись. Тем более, такие сильные дикари. Ни один из них не похож на Толика.

В воздухе повисает тяжесть, и лица мужчин такие напряженные, будто я решаю кому из них жить, а кому – умереть.

Слова падают, как камни в тишину, и не разбивают её, а делают лишь тяжелее. Я чувствую, как комната сужается. Как воздух становится гуще, будто его уже недостаточно.

Выбрать?

Я хочу сказать: «Я уже выбрала. Здесь и сейчас».

Но язык не шевелится. Ни один мускул на лице. Потому что я слышу в этих словах не про выбор мужчины. Я слышу – про выбор себя.

Я сижу между ними – молодая. Тело гладкое, плотное. Ни одной морщины, ни одной седой нити в волосах. Кожа горит от их прикосновений, будто её никто не касался до этого момента. Я смотрю на свои пальцы – они не дрожат. Суставы не скованные, как раньше. Я могу сжать руку Рива – и сжимаю. Могу дотронуться до щеки Вара – и тянусь.

Но внутри…

Внутри мне восемьдесят.

Не календарно. Не по паспорту, а по количеству прожитых лет, когда я давила себя внутри этого тела.

По годам, когда я просыпалась, надевая роль, не платье. Надевала на лицо улыбку. Ради детей и внуков, уже даже не ради Толика.

Когда прикосновение – это "осторожно", а не "желанно". Когда я стирала память о теле, чтобы не скучать по тому, кто его больше не тронет. Потому что я больше не молода и не сексуальна, а мне ведь изменяли даже когда я такой была.

И будто я – ничто.

И теперь, сидя здесь, с руками на своей коже, с жаром внутри, с чужим дыханием у горла, я вдруг понимаю: я не боюсь выбрать между ними. Я боюсь выбрать, кем быть себе.

Той, кто позволяет. Или той, кто привыкла запрещать. В первую очередь – себе самой. Вар смотрит на меня, как будто я – битва, которую он готов принять, но не хочет навязать.

Рив держит мою ладонь, как будто держит что-то хрупкое, но ценное.

Они ждут.

Я могу выбрать, как это всегда бывало раньше: тихо улыбнуться, поблагодарить, отвернуться. Не мешать, не стыдить себя. Я могу быть той, которая скажет: "Спасибо, я не такая". Спасибо, но я стара для такого.

Но вдруг изнутри поднимается что-то другое. Память, как я стояла в ванной, смотрела в зеркало и шептала:

«Хоть бы кто-то захотел меня, хоть бы не только за характер, хоть бы не только из жалости, хоть бы Толик вспомнил о том, как мы любили».

И сейчас – вот они. Не из вежливости. Не из жалости. Они жаждут меня, как я когда-то жаждала себя саму. Я поднимаю глаза.

– Я не хочу выбирать, – говорю я, голос хриплый от эмоций. – Я… я выбираю себя.

Тишина. Долгая. Напряжённая.

Вар моргает один раз. Его рука всё ещё на моей талии. Рив сжимает мою ладонь сильнее.

Я принадлежу себе. Впервые за десятилетия я не в чужой жизни, а в своей.

Я тянусь, дотрагиваюсь до груди – своей. Плотной. Наполненной.