Зверь внутри - Хаммер Сёрен - Страница 10

— Впечатляет.

— Конечно, только в жизни эта теория мало применима, я знаю лишь единственный случай, когда его семнадцатиугольник был воплощен на практике. Хотите послушать?

— С превеликим удовольствием.

Ответ прозвучал искренне, хотя и не должен был таким быть. Полина удивилась. Ведь оставалось еще столько тем, и при том в гораздо большей мере относящихся к делу, которые следовало обсудить со сторожем, но Конраду Симонсену захотелось послушать о теории равносторонних полигонов. В какой-то мере собеседник почему-то взял над ним верх. Пер Клаусен продолжил:

— В 1525 году Верховный суд Адмиралтейства в Портсмуте разбирал дело семнадцати моряков, которые подали сигнал «свистать всех наверх» на «Мэри Роуз» — флагмане английского флота. За такого рода серьезное преступление закон предусматривал лишь одно наказание, вот виселицу им и построили, в соответствии с принципом Гаусса, то есть все приговоренные висели в петлях симметрично. Чертежи сохранились в Национальном музее мореходства в Лондоне.

— Замечательная история, я бы сказал, удивительно иллюстративная и очень убедительная, несмотря на то, что автор ошибся, наверное, на пару-тройку столетий[4] — вот тогда все было бы в порядке, но мне кажется, я все-таки ухватил суть. Счастливо добраться до дома, и не забудьте, что мы договорились встретиться завтра.

Сторож махнул рукой, словно хотел подчеркнуть, что небольшая ошибка во времени не перечеркивает главного.

— У автора есть право иметь хотя бы долю творческой свободы.

Они пожали друг другу руки, и Пер Клаусен ушел. Симонсен закурил. Полина вынула подставку из-под горшка с хилым комнатным растением и поставила ее перед ним. Шеф выглядел уставшим, она озабоченно посмотрела на него, потом сказала:

— Он был гораздо более собранным, чем на допросах с Графиней и Троульсеном.

— Что ж, могу себе это представить.

— О чем шла речь в конце?

— Трудно сказать. Он ведет себя абсолютно нелогично, но мы наверняка выпотрошим его за пару дней, вот тогда и посмотрим.

— Я имею в виду эту историю с виселицей — может, он хотел сказать, что каким-то образом замешан в убийствах.

— Вполне вероятно. Да, он дерзок до крайности и ведет себя вызывающе, однако я пока не готов сказать, что раскусил его… но только пока.

— А может, он пытался отвлечь наше внимание?

— Хм, кто знает? Но мы никуда не спешим, а наши старые добрые методы расследования обычно дают больше ответов, чем догадки и предположения.

Полина Берг прекрасно поняла намек и, слегка покраснев, переменила тему:

— Вы обещали рассказать, почему решили привлечь к допросу меня.

По виду Конрада Симонсена можно было подумать, что сторож заинтересовал его куда больше, чем инспектору хотелось показать. Возможно, он допустил ошибку, не задержав его. В его следственной практике таких типов, как Клаусен, еще не встречалось, и только по этой причине он отпустил его домой. Ему самому требовалось какое-то время, чтобы все хорошенько обдумать и понять, куда же клонит и чего добивается этот тип. Но как только тот ушел, его сразу стали терзать сомнения. Он прогнал их от себя и ответил:

— Он потерял дочь. Единственного ребенка. Ей было бы теперь примерно столько же, сколько тебе. Вот я и подумал, что у него имеется уязвимое место, и ты, возможно, могла бы вызвать отклик в его душе. Но, видимо, я ошибся.

Полина Берг почувствовала себя не в своей тарелке.

— Я этому только рада.

Конраду Симонсену ее тон не понравился.

— Послушай, мы ведь расследуем не кражу велосипеда. И нюни нам распускать нельзя.

— Да-да, я все прекрасно понимаю, просто почувствовала себя неловко. А почему вы свою идею отбросили?

— Он бы не отреагировал, так что смысла не было. Проверь-ка вместе с Троульсеном, установлено ли за ним наблюдение. И если выяснится, что у Пера Клаусена есть хотя бы собака, ее родословная должна лежать у меня на столе через десять минут.

— Проверю обязательно. В четвертый раз. Уверена на сто процентов, что его пасут как следует, держат и на коротком, и на длинном поводке — по два сотрудника — и все они опытные ребята. По словам Троульсена, у вас нет ни малейшей причины нервничать.

— Что бы Поуль ни говорил, сделай как я прошу. А постановление прокурора насчет прослушки его телефона получили?

— Да, но оно выдано только на три дня.

Конрад Симонсен затушил сигарету и внезапно вспомнил чувства, которые обуревали его, когда он сидел напротив Пера Клаусена. Он пытался воскресить их в себе, и вот они вернулись. Ощущения были похожи на те, которые он испытывал, сидя напротив соперника на шахматном турнире. Странная смесь уважения, умеренной агрессии, чувства общности — и еще того, что противник, готовясь к поединку, изучил твой стиль игры, твой характер и даже твою биографию. Симонсен нервно улыбнулся. Перед глазами всплыла страшная картина, увиденная в спортзале, и неуместное чувство общности с Клаусеном сразу исчезло. Он повернулся к Полине Берг.

— А как там насчет пиццы? Еще что-нибудь осталось?

— Полно. Принести кусочек?

— Принеси, коли не шутишь.

— Не шучу. Еще что-нибудь?

— Да, полчаса покоя.

И он его получил.

Арне Педерсен крутанул «колесо Фортуны» — механическую игрушку, которую, видимо, смастерили ученики под руководством трудовика, — когда колесо остановилось на «солнце», Арне отвлекся на леденец из вазочки на столе, а потом снова запустил игрушку.

— Арне, прекрати, ты действуешь на нервы.

Раздраженная Графиня боролась с компьютером, который отказывался ей повиноваться. Изображение было выведено с монитора на висевший на стене экран, и не имевший возможности что-либо разглядеть на нем Поуль Троульсен с интересом наблюдал за усилиями коллеги. На коленях у него красовалась стопка бумаг, толщина ее не предвещала собравшимся скорого и доброго сна.

Арне Педерсен не ответил и снова запустил дребезжащее колесо. Графиня умоляюще взглянула на Полину, та встала и полминуты спустя вернулась на место, держа Арне Педерсена за руку и с леденцом во рту. Она усадила Арне в кресло рядом с Поулем Троульсеном, и тот негодующе заворчал, пока взгляд его не упал на записки соседа по столу.

— Ты что, действительно все это собираешься озвучить?

Поуль Троульсен пользовался славой сотрудника, столь же дотошного в своих докладах, как и во всей его работе. Ко всему прочему смущал и его свежий вид, хотя по возрасту он был самым старшим из собравшихся. Графиня наконец-то поддержала Арне Педерсена.

— Арне в точку попал. Тебе придется ускориться, все хотят домой.

— Аминь, аминь и еще раз аминь. Я устал, у меня уже нет сил и к тому же не могу взять в толк, почему именно с историей этого сторожа нельзя подождать до утра. И вообще, какого черта Симон где-то запропастился?

— А я здесь, Арне. И возможно, ты прав, возможно, нам следовало бы подождать, но пока что я здесь руковожу и я распределяю работу. Прими это как данность или проваливай.

Конрад Симонсен вошел в учительскую через заднюю дверь, и никто не заметил его появления. В коридорах управления полиции время от времени возникали разговоры о том, что шеф убойного отдела обладал, с одной стороны, поразительной, а с другой — раздражающей способностью становиться центром внимания сразу, как только он входил в помещение. И зачастую, даже не будучи особенно многословным. Но на сей раз он завелся без всякого повода, что не могло остаться без ответа. Арне Педерсен уважал своего шефа, но страха и трепета перед ним не испытывал, к тому же тот явно переборщил с порицанием, на которое тяжесть проступка вовсе не тянула. Он разразился гневной тирадой и откинулся на спинку кресла, возмущенно взмахнув руками. Конрад Симонсен взял себя в руки.

— О’кей, о’кей, извини! Но ведь не только ты сегодня вымотался. Давайте сразу за дело, тогда и разойдемся по домам. Позвольте мне вначале подвести итоги дня.