Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Быков Павел - Страница 42

В частности, здесь проходят клинические испытания препарата, активирующего теломеразу — фермент, связанный с замедлением клеточного старения. Испытания находятся на третьей стадии и официально курируются врачами, однако их уникальность в другом: участие в них платное. Добровольцы могут в буквальном смысле купить доступ к эксперименту, чтобы опробовать технологию на себе. Это пример новой модели — коммерциализации клинических испытаний, когда граница между пациентом, инвестором и подопытным стирается, а медицинские инновации становятся рыночным продуктом, доступным тем, кто готов платить за шанс продлить жизнь.

Феномен Просперы показывает не только смелость предпринимателей, но и глубину человеческого желания жить дольше. Стремление к продлению молодости оказывается сильнее страха — настолько, что люди добровольно становятся участниками экспериментов, платя за возможность стать подопытными. Если сегодня люди готовы платить за шанс испытать препарат с непредсказуемыми последствиями, то можно представить, какой спрос возникнет, когда технологии омоложения станут отработанными и безопасными. Тогда продление жизни перестанет быть экспериментом и превратится в индустрию — возможно, самую прибыльную в истории человечества.

Еще одна иллюстрация. Сегодня в Индии развернута масштабная отрасль суррогатного материнства. Оно было узаконено в Индии в 2002 году и с того момента принесло клиникам более двух миллиардов долларов выручки, а число детей, выношенных только за последний год, уже перешло порог в 40 тысяч. В некоторых клиниках одновременно проживает более 600 рожениц. Такие клиники было бы уместнее именовать фабриками по рождению детей.

Представьте: договор с клиникой можно подписать удаленно, а оплату совершить онлайн с анонимного аккаунта. По многократно отработанной технологии эмбрионы (отредактированные в подпольной лаборатории) подвергают сверхбыстрой криоконсервации. Затем самолетом они доставляются в специальном контейнере в ожидающую биоматериал клинику. Далее уже родившегося ребенка через систему отказов в усыновлении размещают в подходящую приемную семью для последующего мониторинга его развития. В итоге стоимость всей схемы на одного отредактированного новорожденного будет лишь раза в два превышать стоимость одной лабораторной обезьяны.

Нереально? Реальность такова, что даже такие обязывающие соглашения, как Конвенция о запрещении биологического и токсинного оружия, имеют слабый сдерживающий эффект. Так, сегодня по всему миру развернута сеть более чем из 200 биолабораторий Пентагона (из них не менее 15 — на Украине), деятельность которых практически никак не контролируется. Уже в марте 2022 года, практически сразу после начала СВО, замгоссекретаря США Виктория Нуланд, выступая на слушаниях в комитете по иностранным делам сената, выразила обеспокоенность, что российские войска могут попытаться взять под контроль американские военные биолаборатории. Даже в самих США это заявление вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Ведь до этого Вашингтон официально отрицал наличие таких лабораторий на территории Украины, называя все сообщения об этом российской пропагандой.

В ноябре 2022 года США проголосовали против резолюции Совбеза ООН по расследованию деятельности американских биолабораторий на Украине, по сути в нарушение положений Конвенции о биооружии, обязывающей страны сотрудничать в расследовании случаев нарушения Конвенции. Хотя в сентябре на совещании участников Конвенции под давлением доказательств американская сторона была вынуждена признать, что в лабораториях Пентагона проводили опыты над военнослужащими, бедными и психически больными украинцами.

И это речь идет о сфере, которая, по идее, жестко регулируется международным соглашением. Что в таком случае говорить об области, в которой вообще не существует никаких международно обязывающих договоров и тем более механизмов принуждения к выполнению запретов?

Поле свободно

Когда осенью 2018 года мы начинали работать над первой своей статьей о генном редактировании (см. «Нас накрывает генетический шторм», «Эксперт» № 4 за 2019 год), мы предполагали, что первые генетически отредактированные дети появятся через три‒пять лет. Однако уже в процессе работы над статьей, задолго до того, как мы ее закончили, в Китае произошел скандал вокруг рождения близнецов Хэ Цзянькуя. И это при том, что сама технология редактирования генома у млекопитающих появилась в 2013 году.

Поэтому сегодня мы исходим из того, что если мы видим потенциальную возможность существенно ускорить исследования по генному «улучшению» человека, то, скорее всего, она уже кем-то реализована. А, например, та же гипотетическая индийская схема вообще вполне может использоваться уже много лет.

В мире, где даже жесткие международные договоры вроде Конвенции о запрещении биологического оружия системно игнорируются, рассчитывать на наличие этических барьеров в такой куда более амбивалентной и соблазнительной сфере, как генное редактирование человека, — иллюзия. Порог вхождения снижается, технологии дешевеют, моральные дебаты вырождаются в ритуалы. И каждый, кто может получить преимущество, будет к этому стремиться. Ибо в конкурентном пространстве между государствами, корпорациями и закрытыми сетевыми структурами преимущество — это не привилегия, а условие выживания.

Как только мир признает, пусть даже негласно, право на редактируемость человека, откроется новая политическая и онтологическая реальность. Это уже не просто биотехнологический переход, это создание новой инфраструктуры власти — над телом, сознанием, наследственностью и самой судьбой. В этой парадигме запрет не может быть универсальным, а контроль — абсолютным. Отныне правила устанавливают не этические комитеты, а те, кто успел быстрее и оказался технологически компетентнее.

Ситуация усугубляется тем, что государственные и межгосударственные институты теряют статус верховных арбитров. Они больше не способны не только запретить, но и обеспечить справедливое распределение доступа к тем или иным технологиям. Это не перегиб, а реальность: если даже ООН, ВОЗ и ЕС не могут выработать общую стратегию по лабораториям и вирусам, то ждать глобального согласия по человеку — наивно. Вслед за рынком криптовалют, цифровых наций, биоэкспериментов мы наблюдаем рождение инфраструктур парасуверенитета, в которых генный код человека становится объектом негласных частных соглашений.

Возникает, таким образом, ситуация принципиальной асимметрии: одни общества, руководствуясь принципами осторожности и биоконсерватизма, будут тормозить внедрение генных практик. Другие — наращивать темпы, прикрываясь гуманизмом, рыночной целесообразностью или просто молчанием. И с каждым годом будет усиливаться разрыв между теми, кто согласился на участие в новой онтологической гонке, и теми, кто остался в стороне. Причем разрыв этот будет не только биологическим — он станет культурным, экономическим, военным и антропологическим.

Можно ли представить себе, что государства, не желающие принимать участие в процессе, останутся нетронутыми? Вряд ли.

Даже если внутри таких стран генная модификация будет запрещена, ничто не помешает их гражданам воспользоваться услугами клиник за рубежом. И если сначала это будет доступно только элитам, то со временем, как и в случае с ЭКО, лазерной коррекцией зрения или суррогатным материнством, такие услуги станут массовыми.

Более того, государства, отказывающиеся включиться в игру, рискуют остаться не просто позади, но и стать донорами: человеческий материал, клинические данные, медицинские базы — всё это становится экспортным ресурсом в глобальной генетической экономике.

Те, кто опасается последствий генной инженерии, будут удивлены: запрет — это не форма сдерживания, а сигнал другим, более решительным игрокам, что поле свободно.

Запретительные режимы не остановят развитие, но лишь сделают его более закрытым, теневым и в конечном счете менее контролируемым. В условиях отсутствия глобального механизма верификации и принуждения любые заявления о моратории или регулировании обречены на неэффективность.