Четыре года до рассвета - Поликовский Алексей - Страница 3

Вершинин, Константин Андреич, Костя, его друг и соратник по танковым войскам, инспектор автобронетанковых войск, рассказывал: зимой 1939-го в Финляндии с батальоном пошёл в прорыв. Как положено, все вопросы согласовал, со всеми командирами договорился, и вот что вышло после полной увязки всех вопросов: радиосвязь, обещанная начальником связи, отсутствовала, артиллерия не поддержала, авиация не прилетела… А был у него там всего батальон. А если – армия? Две армии? Три, как сейчас у Павлова? Какого размера будет столпотворение на дорогах и чем всё кончится?

В мирное время выговором начальника Генштаба.

А в военное? Трибуналом? Расстрелом?

Вот этого он и опасался больше всего и поэтому требовал от командиров на манёврах точности, точности, чёткости, чёткости.

Требовал, чтобы зарубили себе на носу – ночью разбуди, и ответят без запинки – основные понятия плана Павлова: исходный район, выжидательный район, исходный уравнительный рубеж…

Танковый корпус – ударный наконечник копья РККА, точка приложения сил всей советской промышленности, всего тыла. Один боекомплект танкового корпуса – сто вагонов. Значит, железнодорожные пути освобождаются от пассажирских, товарных, скорых и всех других поездов; и в курьерском режиме, без остановок, сотни поездов с тысячами вагонов со снарядами день и ночь мчатся на запад, туда, где танки идут в прорыв и стремительно развивают наступление по территории противника.

В этом и состоял план Павлова.

Павлов знал, что война будет короткой. Это следовало из анализа войны в Европе. Польшу немцы разгромили за 17 суток. Бельгию и Голландию за 15 суток, Францию за 17 суток. Вот сколько длится манёвренная война, а иначе и быть не может, потому что она ведётся с таким напряжением всех сил государства, которое не может продолжаться долго. Короткое, сверхсильное напряжение, сокрушающий удар, глубокий прорыв и крах не только обороны, но и всей государственной жизни противника – вот что такое современная война.

Застывшего на месяцы и годы фронта с долгим, мучительным окопным противоборством и взаимным изнурением не будет. С первого дня, с первого часа войны будет удар – и прорыв. В Польшу – вот она, тут, на карте, под боком у его округа, разгромленная и захваченная немцами за три недели Польша – немцы ворвались подвижными группами. Гудериан с ходу промчался на танках сто километров… в день мехгруппы проходили до шестидесяти километров, сбивая заслоны, ввергая оборону в хаос. В Голландии и Бельгии одних мотоциклистов у немцев было шестьдесят тысяч, мчались вперёд по шоссейным дорогам, проскакивали города… Во Франции то же самое – линию Вейгана немцы прорвали сразу во многих местах координированными ударами двух тысяч танков. Вот о линии Вейгана Павлов и думал сейчас.

Ещё недавно он свысока и чуть презрительно думал о генерале Вейгане, который год назад, в мае 1940-го, не смог остановить немцев. А почему не смог? Не подготовились французы, плохо подготовились. Не создали вовремя сплошную полосу обороны с бетонными укреплениями, только и сделали, что отрыли кое-где разрозненные линии окопов… Но так разве остановишь современную механизированную армию? Через французские линии немецкие танки прошли ножом сквозь масло. И пошли вперёд, опережая в своём движении отступающих французов. Снова, значит, то же самое: глубокий прорыв на большую глубину, масса стремительных танков и темп. Главное – темп!

Ещё совсем недавно думал о французах свысока, как о легкомысленном народе, сидящем в кафе, пьющем вино, прозевавшем немецкий удар, а к генералу Вейгану, поджарому старику в высоком круглом кепи с позолоченным позументом и с тросточкой в руке, относился как к неудачнику. Хуже нет, жальче нет, чем разгромленный военачальник. И вот теперь, этой тёмной июньской ночью, когда с границы час за часом приходили сумбурные, беспорядочные сообщения, и нарастало то, что он называл своим любимым выражением «неразбери-бери», и он не знал, где у него штабы, и куда пропали дивизии, и что делают мехкорпуса, и что происходит в недостроенных, не готовых ещё к войне укрепрайонах, ему вдруг открылось – а сам он сейчас не так же, как этот Вейган?

Но, с неподвижным лицом склоняясь над разложенной на столе картой, он гнал от себя эту мысль.

Он любил танки, их грозный вид, их короткие пушки, их наклонную броню, любил рык, с которым заводились их моторы, и стук люка, который закрывался, когда он опускался вниз, в башню. Зычным командирским голосом приказывал механику-водителю: «Вперёд!» В этом коротком «Вперёд!» было сжатое, решительное, даже злое предвкушение того, что сейчас произойдёт. Танк трогался с места, с рёвом двигателя набирал скорость и нёсся по пересечённой местности больших манёвров, проваливаясь в ямы и вылетая из них, разбрызгивая воду и грязь мелких рек, взлетая всем своим многотонным телом с пригорков, чтобы пролететь по воздуху и снова упасть на землю и бешено мчаться дальше… И люди, смотревшие за манёврами с трибуны, специально сооружённой для них, – партийные секретари, главные конструкторы, парторги танковых заводов, представители ЦК, иностранные военные атташе – переглядывались и говорили друг другу восхищённо: «Ну, Павлов! Танкист! Летает в танке!»

Но Павлов не только сам летал в танке, он требовал от других – от командиров танковых корпусов, танковых дивизий, танковых полков, от всех своих бравых, весёлых, уверенных в победе в будущей войне танкистов – такого же полёта. Все они должны были узнать и освоить приёмы новой грядущей войны, в которой танкам и самолётам принадлежит главная роль. Танкисты, хоть и в чёрных комбинезонах, – белая кость армии. Так он думал. Нет никакого резона растрачивать боевую мощь танковых корпусов на столкновение с зарывшейся в землю пехотой противника; пусть стрелковые корпуса вершат этот тяжёлый кровавый труд, прорывают оборону, делают брешь, а когда сделают – приходит время танков. На полной скорости, в дыму и огне, они входят в прорыв; над ними висят сотни истребителей из приданных им, находящихся в их подчинении авиадивизий, прикрывающих их от атак чужой авиации; и так они со стуком траков об асфальт несутся по шоссейным дорогам чужой земли, вглубь вражеской страны, к ничего не подозревающим европейским городам, находящимся далеко от фронта и поэтому чувствующим себя в безопасности. Утром жители просыпаются, выходят, зевая, на вымощенную средневековым булыжником площадь с аптекой и кафе – а на площади стоят танки с красными звёздами на башнях и танкисты, сняв шлемы, умываются водой из фонтана…

Так он это видел.

Танки решают судьбу государства – правильно сказал его друг Вершинин.

И поэтому он предусмотрел двести самолётов с грузоподъёмностью три тонны каждый – целый воздушный флот для подвоза огнеприпасов. Но есть ли у нас столько самолётов? ВВС говорят, у них нет столько самолётов! Хорошо, если стольких самолётов нет, то Павлов соглашался на пятьдесят – и пусть летают челноками, доставляя наступающим танкам то, что им нужно.

В Москве, в декабре, на совещании комсостава, товарищ Будённый упрекал товарища Павлова: «Что же ты вопрос использования конницы в прорыве не развил!» И поправлял товарища Павлова: вслед за танками в прорыв должна идти не пехота, а кавалерия! (А только потом пехота.) Ну, где два тактика, там три мнения; Павлов относился к этому понимающе, снисходительно: что сказать, старый маршал, он же кавалерист!

Но, конечно, конь танку не товарищ. Это разное.

«Конечно, танкисту хочется, чтобы его корпус как святой вышел на престол, непотрёпанный. Конечно, его мечта – громить тылы, станции, жандармерию. Но это не просто. По-видимому, свободу действий придётся чаще завоёвывать боем».

Геометрию движения танковых колонн сразу по многим дорогам Павлов осматривал на манёврах с воздуха, сидя в кабине У–2 за спиной лётчика. С высоты ясного неба он видел длинные колонны, шедшие на запад в клубах пыли, видел посаженную на танки пехоту и зенитные пулемёты, однако же не нацеленные на небо. Все зенитные средства на марше были в состоянии полного мирного покоя! «Давай пониже!» – крикнул он лётчику. Самолёт снизился и теперь летел на небольшой высоте над колонной. «Разгильдяи! – гневно крикнул Павлов. – Сукины дети!» Он требовал от своих танкистов на манёврах полной готовности: «Товарищи командиры, забудьте, что это манёвры, это бой, тут каждая оплошность чревата гибелью машины и личного состава!» – и вот они шли вперёд с зенитными пулемётами, стволы которых не поворачивались в небо даже при приближении самолёта, а ведь по условиям учения колонну должны были бомбить. «Давай ещё ниже!» Чуть не задевая колёсами шлемы танкистов, стоявших в открытых люках, летел У–2 над колонной, и тогда один из танкистов погрозил самолёту кулаком, другой, увидев это, погрозил кулаком тоже, и за ним третий, и ещё один, и ещё… и вот уже вся колонна, смеясь, грозила кулаками командующему.