Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Бирюков Михаил - Страница 3

Мстёра. Ризочеканная мастерская. Конец XIX – начало XX в. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Семья Модоровых у своего дома на Большой Миллионной. Ок. 1913. Из собрания Е. Д. Фатьяновой

Хотя семейство Александра Федоровича быстро росло[41], а дело требовало постоянной заботы, мастер много выпивал. Неумеренность этого рода была в слободе не редкой, а среди чеканщиков особенно распространенной. Технология золочения и серебрения изделий предусматривала использование цианистого калия, и водкой «сохраняли себя от ядов»[42]. От металлистов не отставали коллеги-иконописцы. Существовало в слободе даже своеобразное «дно» – иконописные мастерские Сосина и Ханихина, где рано или поздно оказывались местные пропойцы. Первое заведение звали в народе «вольным поселением», а второе – «каторгой». Хотя Модоров-старший не достиг таких степеней общественного падения, как «ханихинские» или «сосинские», страсть к вину мало способствовала процветанию. Недели простоев мастер старался компенсировать, работая потом чуть ли не сутками. «Штурмовщина» при тяжелом, кропотливом и вредном характере труда помогала незначительно, зато разрушала здоровье: у него открылась чахотка. Матери Федора все чаще приходилось занимать деньги у родственников и зарабатывать шитьем. Хотя материальное положение было неудовлетворительным, оно все же существенно отличалось от той картины детства, которую советский художник Модоров привычно рисовал в автобиографиях и предлагал на суд журналистов и искусствоведов. Подлинная драма для него в ранние годы заключалась не в бедности, а в пьянстве отца, тяжелых домашних сценах. Жалость к матери, страх за нее, необходимость заботы о младших братьях и сестрах угнетали мальчика, но и воспитывали. Он быстро взрослел. Чем хуже шли дела главы семьи, тем бо́льшая нагрузка ложилась на близких. Федор Александрович, на склоне лет взявшись за перо, оставил несколько текстов мемуарного плана[43], но о детстве своем внятно не написал. Его младшая сестра Мария, вспоминая о брате, тоже не углублялась в подробности семейных отношений[44]. Видимо, пасторального в них действительно было немного. В результате Федор на всю жизнь получил отвращение к спиртному – настолько резкое, что это иногда даже настораживало окружающих[45]. Подчеркнем: несмотря на тяжелую долю, выпавшую матери Модорова, она играла в семье важную, неподчиненную роль, умея, когда надо, настоять на своем.

Первым окном в мир для Федора стали летние поездки на Нижегородскую ярмарку. Его тетка[46] вела там торговлю иконами и брала племянника с собой для мелких услуг. «Я должен был бегать за кипятком, обедами, водкой для приказчиков, подметать лавочку, стирать пыль»[47], – вспоминал Модоров. В качестве заработка ему ежегодно полагались новые куртка и брюки, а наградой на память были впечатления о большом городе. В это время Федор уже учился в трехклассной начальной земской школе. Летом 1898 года[48], когда пришла пора каникул, отец отвел сына в иконописную учебную мастерскую[49], которую содержало Владимирское православное братство святого благоверного князя Александра Невского[50]. Заведовал мастерской местный священник, а единственным преподавателем состоял иконописец Михаил Иванович Цепков^o. «Из иконописцев, – писал о нем Модоров в автобиографии, – он был самый культурный человек, немного даже учился живописи в Москве[51] и всегда дружил с художниками»[52]. В частности, со времен учебы в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ), его связывали добрые отношения с художником Василием Николаевичем Бакшеевым^o, который приезжал по приглашению своего мстёрского приятеля в слободу на этюды и уже в советские годы делился с Модоровым воспоминаниями об этом[53]. Профессиональный горизонт Михаила Цепкова не ограничивался ремесленным мстёрским опытом. Еще перед началом преподавания работодатель организовал ему полугодичную стажировку в московских музеях, где он под руководством Федора Ивановича Буслаева^o познакомился с шедеврами иконописи. Собственные работы Цепкова были известны в обеих столицах, чиновники Синода представляли его иконы императору[54].

Рисунки учеников мстёрских иконописных учебных мастерских православного Братства святого благоверного князя Александра Невского. Конец XIX в. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В младшем отделении иконописной школы ученики рисовали прямые линии, углы, квадраты, несложные орнаменты. Потом переходили к изображению частей человеческого тела, «с постепенным приближением до целой фигуры человека»[55]. В классе на столах стояли эстампы и рисунки гипсов тушевальным карандашом. С них дети копировали, стараясь главным образом точно передать штриховку. «Таким образом, – вспоминал Федор Модоров, – я два лета учился рисовать. В школе было до сорока учеников, а учитель один, поэтому не каждый день мы удостаивались показа и объяснений Михаила Ивановича. С натуры не рисовали, а с различных таблиц и икон перерисовывали частицы отдельных предметов. Красками яичными писать не разрешалось до тех пор, пока не научишься срисовывать голову Богородицы или Христа. Так мне в этой школе и не удалось приступить к краскам. Краски же, сухие на желтке, тереть пальцем в ложке научился»[56].

Мстёрская учебная школа-мастерская Комитета попечительства о русской иконописи. Фото. Начало XX в. Из собрания В. В. Борисова

По Мстёрскому обычаю дети рано начинали трудовую жизнь. Известна фотография 1896 года, сделанная во время реставрации Успенского собора Московского Кремля: на ней почти три десятка иконописцев-реставраторов; в нижнем ряду сидят мальчики – сыновья мастеров, помогавшие отцам в их ответственной, нелегкой работе, и ученики[57]. К такому приобщению часто и сводилось все образование. Обычай не подразумевал другой школы, нежели прямая передача личного опыта, – сидение за партой казалось ненужным излишеством. Иконописная школа Братства Александра Невского в Мстёре, нарушая традицию, отвечала наметившейся в русском обществе тенденции заботы о сохранении древнего искусства. В самом начале ХХ века дело владимирских иконописцев перестало быть только их делом – в далеком Петербурге происходили события, повлиявшие на судьбу Модорова и его товарищей, только приступивших к азам ремесла. В них были вовлечены видные ученые, сановники и сам государь Николай II. Весьма близкий к царю граф Сергей Дмитриевич Шереметев^o в содружестве с выдающимся специалистом по византийскому и древнерусскому искусству Никодимом Павловичем Кондаковым^o лоббировал инициативу учреждения Комитета попечительства о русской иконописи (КПРИ, далее – Комитет). В основе начинания была глубокая обеспокоенность за судьбу иконописной традиции. Летом 1900 года Шереметев и Кондаков в сопровождении владимирского историка Василия Тимофеевича Георгиевского^o совершили поездку по вязниковским селам, центрам иконописного промысла[58]. Во время визита в Мстёру гости познакомились с работой учебной мастерской Братства Александра Невского и приобрели работы учеников[59]. Николай Кондаков вспоминал: «Мы видели сами, как иной малыш с быстротою, почти неимоверною, писал перед нами, ни на одну минуту не задумываясь и не останавливаясь, крохотные фигурки святых, и на доске не видно было даже никаких контуров»[60]. Вскоре план создания Комитета был утвержден императором, который согласился лично патронировать его деятельность. Проект КПРИ предполагал развертывание сети учебно-иконописных мастерских в Мстёре, Палехе, Холуе и слободе Борисовке[61] Курской губернии. Мстёрская иконописная школа КПРИ открылась в августе 1902 года. Федор Модоров стал одним из первых ее учеников. Позднее школу посещали его братья – Иосиф^o и Михаил^o. Им и дальше выпадет судьба следовать за старшим братом. Ученический коллектив был разновозрастной, и именно тут Федор Модоров встретился с теми, кто так или иначе будет сопутствовать ему в жизни. Среди них будущие реставраторы, миниатюристы, живописцы: Василий Овчинников^o, Александр Брягин^o, Виталий^o и Венедикт^o Бороздины, Иван Фомичёв^o, Василий Тимофеев^o, Василий Голубев^o и другие.