Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 5

— Торт… — выдохнула, разглядывая ценники. — Две тысячи рублей! Здрасьте… — Постояла, прикусила губу. Потом решительно схватила шоколадный. Поставила в тележку. Сверху, прямо на коробку, бросила три эклера в индивидуальной упаковке — красивые, с зелёным фисташковым кремом, за триста пятьдесят рублей. — Один раз живём.

Иван подошёл, и Алёна, светясь от счастья, тут же толкнула тележку дальше. Двухлитровая кола следом за тортом. Конфеты — просто красивые, понравились. Орешки в глазури. Носилась по магазину, наворачивая круги вокруг отделов. Бананы, виноград, киви. Большая пачка чипсов.

— Может, домой, Алён? Уже девять. Завтра на работу.

— Ну Вааань! Ещё чуть-чуть! Не будь врединой. Тем более дома шаром покати… Холодильник вообще пустой. — И тут же, пока парень думал, свернула в соседний отдел. Мороженое со сгущёнкой. Рулет малиновый. И банка грибов — опята.

На всех кассах была длинная очередь. Остановилась у ближайшей к выходу — перед ней стояло четыре человека с полными тележками. Пересчитала всё в уме, прикинула, вытащила из кармана новенькую пятитысячную купюру и ждала, смотря, как люди выкладывают продукты на чёрную ленту.

Кассирша пробивала товары.

— У вас есть карта магазина?

— Нет, — мотнула головой.

— Давай я оплачу. — Иван полез во внутренний карман куртки.

— Не-не! — Отодвинула его локтем и протянула деньги кассирше. — Сама!

Получила сдачу, ссыпала мелочь в карман. Иван взял тяжёлый пакет, донёс до машины. Алёна вытащила торт и всю дорогу держала его на коленях, чтобы не помялся.

На лестничной клетке была слышна громкая музыка. Обернулась на соседнюю дверь. Иван врезался сзади.

— Алён, ты чего встала?

— А… прости, задумалась. — Открыла дверь, пропуская кавалера.

Дома поставила чайник. Чмокнула Ваню. Забегала. Разложила покупки. Сполоснула кружки под водой. Тарелки только обычные. Заварила фруктовый отвар — шиповник, яблоко, корица. Торт нарезала сама, крупными кусками, разложила по тарелкам.

— Приятного аппетита, дорогой! И только после третьего куска откинулась на спинку стула, довольно улыбаясь. — Вот это я понимаю — работа в полиции!

— Алён, — Иван посмотрел на неё поверх тарелки, — сколько я работаю — это первый раз.

— Видишь, как тебе со мной повезло! — Она облизнула ложку и хитро прищурилась. — А ещё машину получим! Ты меня водить научишь? Ох… какой вкусный торт. Если честно, я даже не пробовала вкуснее…

— Ну да, до этого кирпичами в машине не прибивало. — засмеялся, вздохнул. — А на права сдашь — и научу.

— Ваня! — Алёна надула губы.

— Ладно… — Он вздохнул, взял кружку, смотря на остывающий чай. — Научу.

— Вот и договорились, дорогой.

Иван доковырял свой кусок, отложил вилку:

— Спасибо. Вкусно.

Алёна прищурилась, всмотрелась в его лицо:

— Да блин! Ты чего такой грустный?

— Да просто… — Он пожал плечами. — Машину жалко.

— Да успокойся. Подумаешь… не твоя же. Тем более, нам и так повезло! — махнула рукой. — Новую дадут.

— Ага. — Иван усмехнулся невесело. — Дадут. Через год. И то… если повезёт.

— Значит, надо постараться, чтобы быстрее подарили! — Она подалась вперёд. — Вот завтра и начнём. — Встала, собрала тарелки. — А теперь иди давай.

— Что? — Иван поднял голову и замер.

— Что? — остановилась с тарелками в руках.

— Я думал… — Он замялся. — У тебя останусь.

— А нечего с таким лицом вкусный торт есть!

— Прости… просто настроения нет совсем. И как искать, я не понимаю. Пока его кто-то не спалит — вряд ли поймаем.

Алёна посмотрела, как он вздыхает, молча поднимается, начинает собираться. Поставила тарелки в раковину, подошла, обняла со спины:

— Вань. — Произнесла тихо, извиняясь, так, что самой стало грустно и стыдно. — Мне надо в квартире разобраться. Сам знаешь, что тут эти… ведьмы натворили. И мне придётся поколдовать. Одной. Извини… Это необходимо.

Обошла его и заглянула в глаза, смотря снизу вверх:

— А ты выспись. И завтра за мной заедешь. — Губы дрогнули. — Тортик с собой дать?

— Понял, Алён. — Иван кивнул, тоже улыбнулся — через силу, но тепло. — Хорошо. Я понимаю.

— Так, не грусти давай! А то мне тоже грустно становится. — Чмокнула его в щёку, подтолкнула к двери. — Думай про новую машину!

— Хорошо. — Он прошёл в прихожую, надел куртку. — Буду думать о новой машине. И о тебе.

— Вот так-то лучше!

Алёна ещё раз поцеловала его, быстро, на прощание, и вытолкала за дверь. Высунулась в коридор, послала воздушный поцелуй, провожая взглядом до лифта. Иван поймал, улыбнулся, скрылся за стальными створками.

Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

— Извини, Ваня. — Голос в пустой прихожей прозвучал едва слышно, виновато. — Но так надо.

Алёна осмотрелась. И, чтобы собраться с мыслями, отправилась на кухню. Пустила горячую воду, намылила губку, в два счета перемыла тарелки и кружки. Расставила по местам. Вытерла руки о полотенце. И вернулась в зал.

В пустой квартире музыка из-за стены стала слышна ещё отчётливей — глухой бас, ритмичный, навязчивый. Но даже сквозь него прорывался скрип кровати. Короткие, сдавленные стоны.

Она замерла, прижалась ладонью к стене.

Чувство поднялось откуда-то изнутри — жалость. К Олесе. К той, что лежала сейчас в земле, пока её убийца развлекался с очередной девушкой. Жалость заполняла разум, переливалась через край. Каждый стон за стеной отдавался в ушах криками.

Жалость вскипела, превращаясь во что-то другое. Горячее. Тяжёлое.

Ненависть — бурлила в груди, рвалась наружу. А потом так же резко утихла. Остыла. Превратилась в холодный, прозрачный расчёт. Алёна посмотрела в окно. За стеклом — темнота, только фонари во дворе размывают снег жёлтыми пятнами.

— Ну что же, — выдохнула, собираясь с силами. — Пора.

В пакете, который собрала Варя, лежало всё необходимое и даже больше. Села перед стеной, разложила ингредиенты по обе стороны от себя. Расстелила чёрную ткань, положила в центр небольшой камень — маленький алтарь. Взяла гвоздь — старый, покрытый ржавчиной.

Гвоздь заскрежетал по камню, выцарапывая круг. Она вела линию медленно, сосредоточенно, чувствуя, как металл врезается в гладкую поверхность. Потом разделила круг волнистой линией — пополам. Замерла, прикусила нижнюю губу.

Гвоздь снова заскрежетал, закручивая линию в причудливый узор. В каждой завитушке пряталась руна — глаз, разум, разлом, ещё и ещё. Алёна не считала, не планировала — руны сами ложились под рукой, послушные, живые.

Отодвинулась, осмотрела работу.

— До Марины, конечно, далеко, — усмехнулась она, — но уже лучше.

Снова склонилась над камнем, разглядывая узор. Теперь, когда руны стали для неё живыми, управляемыми, она видела то, чего не замечала раньше. По контурам текла сила — тонкая, пульсирующая, как кровь по венам. Линия не разделялась стрелками, как она делала прежде. Из линии, как из русла реки, выходила ещё одна. И ещё. Толщиной можно регулировать — сколько силы отойдёт той или иной руне.

Алёна покачала головой. Какими же топорными, рублеными были её прежние руны. Как детский рисунок рядом с картиной.

Из-за стены донёсся громкий смех — женский, пьяный, довольный.

Лицо стало серьёзным. Взгляд сосредоточенным. Пальцы сжали гвоздь так, что побелели.

Взяла щепотку пепла, посыпала на руны. Серый порошок лёг ровным слоем, заполнил бороздки. Выпрямилась, сложила руки на коленях и заговорила — тихо, ровно, без эмоций:

— Пепел с огня — морок с меня, на Вячеслава ляжет тень, правды не видать, пути не знать.

Сверху легла веточка полыни — горько запахло травой, сухой, осенней.

— Полынь горька — глаза слепы, взгляд косой, обман живой.

Смяла в пальцах ягоды можжевельника, которые считаются проводником, растёрла в кашицу, бросила на камень. Синий сок впитался в пепел, оставляя тёмные разводы.

— Ягода в ряд — мысли в разлад, тропа кривая, память плохая.