Покаяние - Коваль Кристин - Страница 14

Вдруг на плечо Норы опускается рука и сжимает его, и она вскакивает. Это охранник, тот, что помоложе. В основном они усатые и седые или, если это женщины, с плохо окрашенными волосами, но этот стрижется ежиком, потому что хочет служить в армии. Мускулы у него на руках вздуваются под формой, которая ему явно мала: наверное, все свободное время он проводит в тренажерном зале.

– Вставай, – говорит он. – К тебе адвокат.

Он хватает Нору за локоть и оттаскивает от рисунка. Этот охранник никому из девочек не нравится. Его крошечные глазки так и бродят за ними, голова на толстой шее поворачивается как у ящерицы. Нора, ища поддержки, оглядывается на Жаклин, но та показывает синяк на руке и переводит взгляд на охранника. Те девочки, которые здесь уже достаточно давно, знают, что он из тех, кто ожидает от тебя услугу за переключенный канал, а иногда он ожидает, что ты окажешь ему эту услугу вообще ни за что.

Он не надевает Норе на талию цепь, как в те дни, когда она должна ехать в суд. В такие дни он всегда затягивает цепь слишком туго и улыбается. Она не разговаривает и потому не может пожаловаться, но уже знает, что все равно бы не могла. Теперь она бдительна, бдительнее, чем когда ее только арестовали, но сохраняет отрешенное выражение лица и скрывает свои чувства от окружающих. Когда охранник слишком сильно сжимает ей локоть, она не говорит ни слова. Она делает вид, что ей не больно, и ведет себя так же, как и всегда: молчит.

Спустя двенадцать дней после того, как Дэвид колотил в ее дверь, Мартина направляется из своего офиса на Главной улице к дому Шиханов и морщится, проходя мимо церкви Иоанна Крестителя. Всплывает воспоминание, как Энджи бьет себя по лицу, и звучный шлепок застревает в голове, словно навязчивая мелодия. Голос отца Лопеса, читавшего Отче наш, почти не дрогнул, и никто из группки скорбящих, кажется, не удивился, потому что это горе объяснимо. Матери не должны хоронить детей. Мартина даже не могла представить, что будет дальше, как Дэвиду и Энджи продолжать жить. Дэвид утверждает, что Нора любила Нико, что они были практически как близнецы и что она ни за что бы не причинила ему зла. Но ведь причинила. И еще как. И даже если бы Мартина попыталась заявить в суде, что выстрел был случайным, она знает (и Энджи тоже должна это знать, пусть Мартина поначалу и старалась выражаться как можно деликатнее), что случайным он не был. Было три выстрела, каждый точно в цель. Жить с этим знанием – все равно что переплывать темное озеро в кандалах, как у Норы, это слишком сложно осознать, даже если ты не тот, кто силится остаться на плаву.

Дойдя до дома Шиханов, Мартина поражается, насколько он обшарпанный. Ливия, которую она знала, пришла бы в ужас, если бы увидела, что ее прежний дом в таком состоянии. Ветки тополя достают до самой крыши и тянутся выше, так что, если пожар дойдет до города, дом тут же загорится. Переросшие можжевеловые кусты теснятся по обеим сторонам дорожки и у крыльца, ядовитые ягоды валяются на упавших с тополя листьях – синее на коричневом. Дом Делука в викторианском стиле (как и у Мартины, тоже пережиток расцвета лоджпольских рудников в 1890-х годах) никогда не отличался великолепием, но Ливия всегда вела его той же твердой рукой, какой воспитывала Энджи и Диану. Можжевеловые кусты она могла обкорнать в два раза больше необходимого, но краска на деревянной обшивке и уютных ставнях никогда не была такой облупившейся, по крайней мере не так, как сейчас. Этот лиловый дом кажется еще меньше и неказистее из-за соседних домов – оба новые, построенные на нездешние деньги, и ради того, чтобы дать место этим дворцам, куда владельцы приезжают в отпуск раз в год, сровняли с землей кусочки местной истории. Усталое кресло-качалка с порванным плетеным сиденьем покачивается на ветру на веранде, будто убаюкивая ребенка из канувшего в Лету прошлого Дэвида и Энджи.

Дэвид открывает дверь прежде, чем Мартина успевает постучать. Он в форме, на поясе – пустая кобура, на лице – раздраженное выражение. Мартина взглядывает на часы – не опоздала ли? – но она вовремя.

– Ты бегом бежала? – спрашивает он.

Она выдавливает было смешок – кажется, это самая вежливая реакция, – но выходит фырканье, и она прикрывает рот ладонью.

– В смысле ты, кажется, запыхалась, – говорит Дэвид.

Мартина действительно дышит тяжело, в груди болит, но это уже давно не новость. Изжога из-за всего этого стресса не отпускает. Она делает глубокий вдох, чтобы успокоить легкие.

– Просто воздух холодный.

– Понятно, – говорит Дэвид. – Мне, ну, через несколько минут на работу.

Он провожает Мартину в кухню, где за столом сидит Энджи, сжав губы в линию и обхватив ладонями пустую кружку так, будто в ней горячий кофе и об нее можно согреть руки. Мартина гадает, не прервал ли ее приход ссору; всякий раз, когда она встречается с ними, они как будто не только охвачены горем, но сейчас начнут орать друг на друга либо только что закончили. Она никак не может понять, злятся ли они на Нору или же друг на друга. Или вообще на весь мир. Дэвид, собираясь уходить, натягивает и застегивает пуховик, а Мартина садится и вытаскивает из портфеля предварительную смету расходов.

Обсуждение расходов – самая неприятная часть Мартининой работы, хотя бесплатно она отработала больше дел, чем за деньги. Если она и берет деньги с клиентов, то всегда меньше изначально оговоренной суммы, особенно если они, как ей кажется, не могут позволить себе ее услуги. Голос Сайруса, который ей обычно нравилось слышать, до сих пор звучит у Мартины в голове, напоминая, что она не бесплатное бюро юридических консультаций, что она окончила юрфак не затем, чтобы работать исключительно pro bono. Она делает еще один глубокий вдох – не чтобы втянуть в легкие воздух, а чтобы успокоиться: хоть она и будет вести дело Норы бесплатно, то, что она сейчас скажет, повергнет Энджи и Дэвида в шок. Они уже знают об обвинении в убийстве первой степени: окружной прокурор официально выдвинул его на прошлой неделе, ходатайство о возбуждении дела в отношении несовершеннолетней, по сути, формальность, поскольку он ясно дал понять, что никаких послаблений Норе не будет. Такой вот ярый борец с преступностью. А вчера он объявил новость еще хуже: хочет направить дело Норы из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, чтобы ее судили как взрослую. Гилберт Стаки постоянно терроризирует адвокатов, их подзащитных и судей, пользуясь всеми своими ста девяносто пятью сантиметрами роста и массивным телом, отягощенным пузом, которое отросло от того, что он годами глушил виски на своем ранчо. Мартина дождаться не может, когда он помрет от инфаркта, вызванного высоким холестерином.

Дэвид и Энджи не знают, что защита подозреваемого в убийстве в среднем стоит от двухсот до четырехсот тысяч долларов, но Мартина знает, что таких денег у них нет.

– Четыреста тысяч долларов, – говорит Дэвид. – Твою мать. У нас нет… – Он опускается на стул, и все его тело оседает, как продырявленный воздушный шарик. Он тянется взять Энджи за руку, но та отшатывается и укоризненно смотрит на Мартину.

– Я думала, ты не возьмешь с нас денег, – говорит она.

– Я за свои услуги не возьму, поэтому сумма будет меньше. – Усилием воли Мартина заставляет себя не ерзать на стуле. – Но вам придется оплатить судебные издержки, работу экспертов, которые будут свидетельствовать в пользу Норы, и работу других адвокатов, которых нужно привлечь.

– Насколько меньше? И что за другие адвокаты?

– Такие дела – не мой профиль. Я не смогу вести дело без консультаций со специалистами. И поверьте, вам не надо, чтобы я вела его без консультаций со специалистами.

– Но насколько меньше? – повторяет Дэвид.

– Думаю, выйдет где-то сто – сто пятьдесят тысяч долларов.

– У нас столько нет, – говорит Энджи. – Мы едва сводили концы с концами еще до того, как Нико заболел, а потом мы почти все сбережения потратили на его лечение. А Дэвид не так много зарабатывает, он ведь рейнджер. Как был всегда рейнджером, так им и остался.