Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли - Страница 3

Мне стало трудно дышать, стоило подумать об отцовских амбициях, о собственной вылизанной жизни и о безжалостной тяжести этих слов — «для всех нас». Хотелось закричать.

— Мой отец, — слова царапнули горло, и взгляд упал на кольцо на пальце. Вес бриллианта внезапно стал невыносимым, словно дробил кости в ладони.

— Да, твой отец, Блэр, — протянул он каждое слово так, будто я слишком глупа, чтобы поспевать. Он наклонился ближе, сбрасывая маску заботы и оставляя нечто ледяное. — Не валяй дурочку. Он возьмет это под контроль, и мы разберемся.

— Разбираться не с чем, — я покачала головой. — Я так больше не могу.

— И куда ты, черт возьми, пойдешь? — он рассмеялся, и слова ударили сильнее, чем я была готова. — Ты живешь в моей квартире, Блэр. Ты работаешь на своего отца, чья кампания финансируется мной. Та жизнь, которую ты ведешь, существует благодаря мне. Так что не делай вид, будто ты выше этого.

Я привыкла к жестоким словам Гранта, но они все равно резанули, как лезвием. Он был прав, разве нет? Моя одежда висела в его шкафу, карьера держалась на милости отца, даже помолвочное кольцо переходило в семье Гранта из поколения в поколение. Но эту жизнь строила и я. Я жертвовала ради нее, подгоняла себя под ее форму.

Телефон на его столе зазвонил резко и громко, заставив меня вздрогнуть. Помощница рванулась к нему, ее голос стал далеким гулом, а потом она сунула трубку в мою сторону, глаза расширены от страха.

— Мисс Монро, это ваш отец.

Желудок ухнул вниз, когда я прошла мимо Гранта и неуклюже сжала трубку.

— Пап…

— Немедленно ко мне в кабинет.

Тон был выверенно спокойным, до ярости спокойным, и злость накрыла меня, так что зубы сжались до боли в челюсти.

— Нет, — слово вырвалось из горла, я покачала головой, хотя он не мог этого видеть. — Ты не вправе требовать, чтобы я это проглотила. Ни ради тебя. Ни ради него.

— Не глупи, Блэр. Грант допустил ошибку. Все мужчины ошибаются, — голос отца прополз по линии, как яд. Я встретилась взглядом с Грантом через весь кабинет, видя, как он наблюдает за мной, и мне стало нечем дышать.

Пальцы задрожали на кольце. Я провернула его раз, другой, задержалась на костяшке. Бриллиант поймал свет — красивый и холодный. Я резко стянула кольцо, поморщившись, когда оно содрало кожу, затем провела пальцем по бледному следу. Сжала металл в ладони, пока он не впился в плоть, находя утешение в боли.

— Иди к черту, пап.

Я повесила трубку, не дав ему ответить, и телефон с грохотом лег на рычаг.

Взгляд Гранта метался между моим лицом и кольцом, зажатым в кулаке. Я решила, что он станет умолять, но вместо этого он сказал:

— Ты ведешь себя по-детски.

Я попыталась пройти мимо, но Грант оказался быстрее. Его рука метнулась вперед и схватила меня выше локтя. Он держал так, будто мог силой вернуть мгновение назад, будто мир перезапустится, если я постою неподвижно.

Жар его ладони прожег ткань рубашки, и я вспомнила все разы, когда он касался меня «нежно» для камер, когда в публичных местах сжимал плечо, всегда фиксируя меня рядом с собой. Я принимала это давление за защиту, но теперь оно ощущалось тисками.

— Ты никуда не уйдешь, пока мы это не обсудим, — голос опустился в низкое, уродливое рычание. Он дернул меня к себе, выбивая из равновесия.

Я вывернула руку, пытаясь освободиться, но он сжал сильнее, вдавливая большой палец в мягкую кожу с внутренней стороны локтя.

— Грант, — прошептала за моей спиной его помощница, но он не отреагировал.

— Ты делаешь мне больно, — выдохнула я и на этот раз вырвалась.

На его лице застыло удивление, будто он не мог поверить, что я осмелилась сопротивляться.

— Никогда больше не прикасайся ко мне, — сказала я. Голос был ровнее, чем сердце, а острый край бриллианта впивался в ладонь.

Десять лет назад, в ночь, от которой я до сих пор просыпалась в холодном поту, я стояла на гравийной подъездной дорожке у дома бабушки и швырнула Кольту в грудь его ожерелье, потому что он не смог выбрать меня.

Но я не смогла заставить себя швырнуть это кольцо в Гранта. Не смогла даже заставить себя достаточно сильно переживать. Я разжала ноющую ладонь и позволила кольцу упасть на пол, проследив, как оно один раз подпрыгнуло и замерло.

Я подумала, что он снова схватит меня, но он лишь смотрел, сжав губы, пока я проходила мимо него в коридор. Я шла как во сне, кровь шумела в ушах так громко, что я едва услышала, как Грант окликнул меня.

Но его слова догнали меня — с отчаянным, низким смешком.

— Ты вернешься.

Я заставила себя идти дальше и остановилась только тогда, когда вдавила палец в кнопку лифта, потом еще раз, сильнее. Я не хотела думать о том, что будет, если я сейчас не уйду, если позволю прежнему притяжению снова утянуть меня в знакомую, контролирующую орбиту Гранта, отца и всех планов, которыми они окружили меня, словно стеклянной клеткой.

Двери лифта наконец разъехались, и я шагнула внутрь. Четыре года моей жизни остались позади. Безопасность, статус, будущее. Я прижалась спиной к стене и смотрела, как двери закрываются, избегая собственного отражения. Руки дрожали, когда я достала телефон и набрала номер бабушки.

Она ответила на третий гудок — как всегда спокойным, ровным голосом.

— Алло.

Я открыла рот, но вместо слов вырвался задушенный звук — где-то между всхлипом и судорожным вдохом.

— Блэр? — в ее голосе прорезалась паника, трескучая на линии. — Что случилось?

— Можно я приеду домой? — слова вывалились сырыми, неуклюжими. Я ждала вины, шквала сожалений из-за того, что выбрасываю все, что построила, но почувствовала лишь опасное, всепоглощающее облегчение, разлившееся по груди, как первый вдох, когда вынырнул.

— Всегда, малышка. — Без вопросов. Без колебаний.

Я нажала кнопку первого этажа. Лифт рванул вниз, и вместе с ним нахлынули образы Кольта — линия его челюсти, мозоли на кончиках пальцев, тяжесть осуждения, которую я найду в его взгляде. От этой мысли перехватило дыхание. Я возвращалась туда, откуда бежала десять лет назад, туда, где слова Кольта Кэллоуэя отрезали меня от корней, но теперь эти самые корни звали меня домой.

Одним из первых уроков, которые дала мне бабушка, было простое знание: от мужчин толку никакого.

Я даже подумывала набить эти слова себе на лбу — напоминание мне, почему-то постоянно нужное.

Но тогда я ей не поверила. Не поверила и позже, когда она говорила, что однажды я все равно вернусь домой.

Она не стала удерживать меня, когда в семнадцать я собирала сумки, со слезами в глазах и огнем под кожей, мечтая о побеге, в который верит только глупая, разбитая девчонка. После месяцев сопротивления я все-таки уступила отцовскому требованию переехать к нему, и бабушка смотрела, как я уезжаю, спокойно и уверенно, бормоча:

— Найдешь дорогу назад, когда придет время.

Тогда я рассмеялась. Сейчас — нет. Не когда теннессийская жара давит через приоткрытые окна, густая от запаха жимолости и горьковато-сладких воспоминаний. Воспоминаний, которые, как бы я ни старалась забыть, всегда находят путь обратно.

Костяшки пальцев ныли от напряжения, с которым я сжимала руль, пока машина вписывалась в каждый поворот дороги, которую я могла бы проехать с закрытыми глазами. Уиллоу-Гроув всегда жил медленнее, спокойнее, и, судя по всему, почти не изменился.

А вот я — чертовски да.

Я постукивала пальцами по рулю, чувствуя, как вся моя жизнь гремит на заднем сиденье в двух безумно дорогих чемоданах — подарке отца к помолвке.

Прошла всего неделя с небольшим с тех пор, как я узнала об измене Гранта, а я уже упаковала свою жизнь по коробкам и подала заявление об уходе. Отец сказал, что я совершаю ошибку, что принимаю глупые решения на эмоциях, потому что мне больно. Возможно. Но злость казалась чище и безопаснее. Слишком часто я позволяла злости на него и на Гранта растворяться в прощении. Теперь я держалась за нее крепко — за все те разы, когда проглатывала ее молча.