Черные перья - Нетли Ребекка - Страница 2

– Глупости. Все платья сидят как всегда. – Она смотрит на меня. – Энни, как долго я ждала твоего приезда, столько месяцев. Ты не против, если я буду звать тебя Энни? Мы ведь теперь сестры.

Вид у нее нерешительный, и, когда я понимаю, что больше всего она хочет понравиться сама, дурные предчувствия рассеиваются.

Я отвечаю, что буду счастлива быть для нее Энни. Неплохо иметь женскую компанию; Эдвард уже предупредил меня о частых отлучках. Я осматриваюсь: пол выстлан каменной плиткой, на стенах – деревянные панели, украшенный бронзовыми оленьими рогами большой мраморный камин.

Мне очень хочется увидеть портреты, написанные Эдвардом, рассмотреть их не спеша, вбирая каждую деталь, но по ступенькам поднимается Агнес с Джоном, и Айрис заметно оживляется.

– Он само совершенство.

Но когда она поднимает голову, взгляд ее печален, и я вспоминаю о первом сыне Эдварда, который, вероятно, не так давно подбегал к ней, брал за руку, тянул поиграть.

– Однако мне не терпится показать вам ваши и детские комнаты. Мы целую вечность подбирали ткани и обстановку. Надеюсь, вам понравится.

– Энни устала, ей надо отдохнуть, – говорит Эдвард. – Покажи детские Агнес.

– Нет, я не устала, – возражаю я. – С удовольствием все посмотрю.

Все оборачиваются на меня, но Эдвард твердо кладет руку мне на локоть.

– У нас позади длинный день, а ты еще не оправилась. Тебе надо согреться и подкрепиться. Ты слишком мало ела за обедом.

Взяв меня под локоть, он с легкостью ведет меня по запутанным коридорам, наконец мы оказываемся в большой комнате с горящим камином.

Я невольно вспоминаю родительский дом: заиндевевшие окна гостиной, отец слоняется по комнатам, требуя найти какую-нибудь вещь, которую мы, женщины, положили не туда. Или, нахмурившись, смотрит на меня сверху вниз, хотя мы с ним почти одного роста.

Эдвард со вздохом облегчения разваливается в кресле и достает сигару. Как будто и не уезжал отсюда, как будто все время, что нас не было, сидел в этом самом кресле.

Я смотрю на портрет, висящий над камином. Хотя мне никто ничего не говорил, это, конечно, Эви, первая жена Эдварда. Благодаря портрету она из моей выдумки превращается в реальность. Мне неприятно, ее образ вызывает бессмысленную секундную ревность. Как легко я забыла, что Эдвард уже был женат. Я всматриваюсь в портрет. Волосы убраны от лица, на шее нитка мерцающего белого жемчуга.

– Ты не против? – спрашивает Эдвард, указав на холст.

О чем он думает? Сравнивает свои чувства? Ведь я пришла к выводу, что на Эви он женился по любви, не то что на мне.

В памяти всплывает наша первая встреча. Он приехал в Хелмсворт по делам и, увидев меня на рыночной площади, впился глазами в мое лицо, вызвавшее его интерес. Потом искал. Помню, как мы впервые сидели в нашей гостиной и я узнала о его недавней потере. Эдварду не пришлось много говорить, боль читалась в лице, он был подавлен горькими воспоминаниями. Муж, отец, у которого жену и ребенка унесла скарлатина.

Но мне было не до сочувствия, потому что, пока он рассказывал о поместье, я, пораженная его богатством и талантом, мечтала лишь о том, чтобы уехать из Хелмсворта. О любви мы вообще не говорили. Оба знали, что нам нужно: ему – спутница и наследник, а мне – возможность бежать от позора.

Но вот передо мной Эви – красивая, ну, или почти красивая, и я каждый день буду сравнивать ее с собой. Эдвард, конечно, тоже.

– Чуть-чуть против, – признаюсь я.

Мне хочется спросить, какой она была матерью, хозяйкой Гардбриджа. Однако Эдвард с самого начала дал понять, что об Эви и Джейкобе мы говорить не будем.

– Хотя ты ведь скоро напишешь меня.

Я представляю, что буду чувствовать при виде собственного изображения на стене, и меня пробирает дрожь.

Позвонив, Эдвард велит горничной приготовить ванны. Когда она приходит с сообщением, что вода готова, я встаю и иду за ней по промерзшим коридорам. По мере удаления от гостиной меняется атмосфера. Коридоры сужаются, лампы, неожиданно возникая из темноты, едва рассеивают ее. Слабо колеблется пламя свечи горничной, звук наших шагов приглушает ковер, но потом он вдруг заканчивается, и раздается стук каблуков по дереву. Везде запах сандала и масляных ламп.

Мы спускаемся по лестнице и сворачиваем в другой коридор. Я замечаю все вокруг и в то же время не различаю ничего и не смогла бы описать ни одной картины, ни одного предмета мебели, мимо которых прошла.

В какой-то момент мне кажется, сзади кто-то есть, я оборачиваюсь, и глаза упираются в пустой мрак.

– Далеко от моей комнаты до детской? – спрашиваю я, чтобы заполнить тишину.

– Не очень. Хотите посмотреть?

– Не сейчас. Может быть, после ванны, когда оденусь.

Горничная останавливается и поворачивается ко мне, свеча высветляет кончики ее ресниц.

– Ваша комната, мэм.

Она улыбается и, открыв дверь, пропускает меня.

Комната даже роскошнее, чем рисовало мое воображение. Солидная мебель, портьеры, два огромных окна, выходящих на болото, половики, ковры, трюмо орехового дерева со множеством ламп. Ванну поставили за ширмой перед камином. Но не успела я поразиться шикарной обстановке, как вдруг задумалась: а не здесь ли жила Эви?

Будто читая мои мысли, горничная говорит:

– Мебель новая. Комната прежней миссис Стоунхаус с другой стороны от комнаты мистера Стоунхауса.

– Понятно. – Я внимательнее еще раз все осматриваю. – Как тебя зовут?

– Флора, мэм.

Мои чемоданы уже распакованы, и, одевшись после ванны, я усаживаюсь перед зеркалом, а Флора укладывает мне волосы. Открыв шкатулку, я смотрю на изумрудное ожерелье и серьги, подаренные Эдвардом после свадьбы, и с гордостью говорю:

– Я надену их сегодня вечером.

Флора смотрит в шкатулку:

– Очень красивые.

– Они принадлежали матери мистера Стоунхауса.

За спиной застеленная кровать, но мне уже не так страшно, как в первые недели. Тело привыкло к прикосновениям Эдварда, и, хотя я не жажду их, они менее неприятны, чем в начале. А однажды в Бате они наполнили меня странными ощущениями, которых я не поняла. Однако при виде кровати я думаю об Эви и о том, что Эдвард, повернувшись ко мне в полусне может вообразить, что с ним она, не я.

– Вот теперь мне бы хотелось сходить к Джону, в детские, – говорю я.

Мы идем по другому, третьему проходу и доходим до пыльного потолочного окна, в которое светит слабая луна. Флора осторожно опускает ручку двери, и я вижу комнату, освещенную одной-единственной лампой с розовым молочным абажуром. Отставив кружку с элем и стряхнув с фартука крошки, Агнес встает с кресла и, кивнув на кроватку, прикладывает палец к губам.

Все уже сделано. Я вторглась без нужды. Мне остается только на цыпочках подойти к кровати и посмотреть на мирно спящего сына.

– Надеюсь, мы сможем сохранить все, как было на Мордок-стрит, – шепчет Агнес. – Вам еще нужно набраться сил.

Она говорит очень мягко, но, вынужденная признаться себе в почти полном отсутствии каких бы то ни было чувств при виде Джона, я испытываю почти физическую боль. Как будто сердце мое схоронилось там, откуда его не достать.

И поэтому я осматриваю яркие картинки на стенах, дубовые сундуки с игрушками на крышках, стопку сложенного белья, корзину с пеленками. В общем-то, Джон в полном порядке.

– Надеюсь, тебе здесь будет удобно, – говорю я.

– У меня есть все, что нужно. Ваша золовка и экономка очень продуманно все спланировали и обустроили. А теперь вам надо как следует поужинать. Если вы понадобитесь Джону, я знаю, где вас искать. – И Агнес мило улыбается.

В коридоре у меня появляется острое чувство, что я ни на что не гожусь. Агнес добра с Джоном. Так лучше всего. И все же я в смятении.

Ужин подает экономка, миссис Форд. Пять перемен блюд. Куриные кнели, потом куропатки и рыба. В изящных соусницах, в стекле, на серебре отражается пламя свечей. Дерево скрипит, ветер стучит в окна. За едой я невольно жду нетерпеливого приказания матери или детей, которые, требуя внимания, начнут дергать меня за юбку.