Не продавайся 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 29

Фантик тут же зло добавил:

— Сам нас под нож хотел подвести, а теперь пасть открываешь.

— Да валите уже, — бросил кто-то сзади.

— Хватит с нас вашего старого, — сказал ещё один.

— Наелись, — глухо отозвался Очкарик.

Теперь это было уже не моё решение. Решал наш детдомовский коллектив. Гусь понял это не сразу. Он ещё скользнул глазами по лицам, ища того, кто стушуется и всё-таки привычно сделает шаг за бывшим вожаком. Но даже те, кто ещё недавно мялся, сейчас смотрели на него как на дохлую крысу, которую наконец вытащили из конуры.

Рыжий тоже это понял. Поэтому опустил взгляд первым.

Витька стоял, втянув голову в плечи, и вид у него был жалкий. Словно он только сейчас сообразил, что игра закончилась.

Я вышел на середину полукруга и обвёл взглядом всех.

— Кто с ними — идите прямо сейчас за забор, — отрезал я.

После этих слов стало так тихо, что слышно было, как ветер шевелит листву над корпусом и как кто-то из младших шумно сглотнул в задних рядах.

Никто не двинулся. Вообще никто. Это была самая важная секунда за весь вечер. Теперь стало ясно: за Гусем не пойдут.

Я поднял глаза выше и только тогда заметил Аню. Она стояла в окне дежурки на втором этаже, чуть в стороне от занавески. Лица почти не видно, только белело пятно блузки и тёмный силуэт головы. Стояла неподвижно и смотрела вниз, не вмешиваясь.

Гусь тоже на секунду поднял голову, будто заметил Аню, потом снова перевёл взгляд на двор. До него окончательно дошло, что продавить назад уже не получится.

Он зло сплюнул на землю.

— Вы все ляжете, — сказал он негромко, с такой ненавистью, что на щеках даже румянец выступил. — Волки придут — вспомните.

— Иди уже, — бросил Копыто.

— Пока цел, — добавил Игорь.

Гусь больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл первым. Рыжий, всё ещё согнувшись и держась за живот, потащился за ним. Витька пошёл последним, всё так же втягивая голову в плечи и ни разу не подняв глаз.

Пацаны стояли и молча провожали их взглядами до самого края двора. Только когда все трое растворились в темноте за воротами, во дворе начались перешёптывания. Старый расклад здесь только что сдох окончательно и бесповоротно.

Рашпиля уже обрабатывал Фантик. Он заливал рану перекисью, и та шипела, пузырясь. Я подошёл к ним, забрал у малого медикаменты и продолжил сам, присев на корточки.

— Совсем башкой двинулся? — спросил я у Рашпиля. — Один пошёл против толпы?

Он усмехнулся сквозь боль, сплюнул кровь с губы и сказал:

— Хотел сам закрыть вопрос.

— Нет, — сразу отрезал я. — Сам ты теперь ничего не закрываешь. Ты теперь один из нас.

Он посмотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. Игорь, слышавший наш разговор, коротко бросил:

— За своих словил. Теперь всё, с нами стоишь.

Ещё до подъёма было видно: в детдоме случился окончательный сдвиг. Такие вещи чувствовались остро. Пацаны перед тем, как лечь, смотрели на койки Гуся, Рыжего и Вити. Теперь там были лишь пустые, смятые матрасы.

Никто не делал вид, что ничего не произошло. В детдоме вообще мало что можно скрыть утром после такой ночи. Тут любая перемена работала, как запах дешёвого табака в закрытой комнате — сразу везде.

На следующее утро я встал ещё до общего подъёма с отчётливым пониманием — жить по-старому уже нельзя. По-старому нас дорежут по одному. Не сегодня — так завтра.

С этими мыслями я подошёл к койке Копыта и сдёрнул с него одеяло.

— Подъём.

Он открыл один глаз, мутно посмотрел на меня, не сразу соображая, где он и за что его выдернули.

— Ты чё…

— Подъём, — повторил я и пошёл дальше.

Шкет во сне закопался в одеяле и сладко дрых. Я дёрнул с него сначала одеяло, потом разом вытащил подушку, и пацан сразу задохнулся от возмущения:

— Да ты чё творишь…

— Вставай, одевайся — у тебя ровно минута.

Игорь уже сидел на своей койке, натягивал штаны и ни о чём не спрашивал. Копыто, позёвывая, сел, почесал затылок и тоже без лишних слов начал обуваться.

У стены медленнее остальных поднимался Рашпиль. Одной рукой он придерживал бок, и на перевязанной рубахе уже проступило небольшое тёмное пятно. Совсем маленькое, но я его заметил сразу и про себя отметил: если начнёт понтоваться, придётся пресекать на месте.

Шкет тоже заметил, покосился и не удержался:

— Ты серьёзно тоже?

Рашпиль скривился так, будто сам себе был неприятен в этой слабости.

— А ты думал, я тут лежать буду и смотреть из-за царапины?

— Я думал, ты до крыльца не дойдёшь, — буркнул Шкет.

— Не дождёшься.

Я на это ничего не сказал. Просто махнул рукой к выходу. Рана действительно была небольшой, а Рашпиль очень хотел вернуть себе утраченный авторитет.

Мы вышли во двор. Пацаны выползали сонные, злые, в помятых майках, в рубахах навыпуск, кто-то ещё пытался досыпать на ходу, шаркая по асфальту. Младшие жались по краям. Старшие тянулись, косились, пытались понять — это сейчас обычный базар на пять минут или их реально зачем-то выдернули в такую рань.

Я сначала дал всем собраться. Встал прямо в центре двора. Когда все наконец собрались, я заговорил.

— С этого дня живём по-другому.

Лица у пацанов тут же вытянулись.

— Подъём теперь в одно время. Отбой тоже. После отбоя никто не шляется. Курить все отныне бросаем, и остальные вредные привычки тоже отправляются в мусорку.

Я понимал, что озвученное решение отнюдь не популярно. Потому ничуть не удивился, когда его попытались качнуть. Макс, у которого было говорящее прозвище Курилка, тотчас захотел проверить, воздух это или нет. Он был один из тех нейтральных, которых раньше никто не трогал, и потому они привыкли, что могут стоять с ухмылкой и бросать своё «а мне пофиг» хоть кому.

Макс сначала усмехнулся, потом выдал:

— А если я не хочу?

— Тогда ты не с нами, — ответил я.

Макс сразу понял, но назад отступать без позы уже было поздно. Он хмыкнул и пожал плечами.

— Да больно надо.

— Тогда повторю проще, — ответил я. — Кто не согласен — вслед за Гусём, Рыжим и Витей идёт за забор.

Макс ошарашенно выпучил глаза, но я не дал ему времени снова завернуть разговор в дешёвое бодание.

— Ещё раз. Вредным привычкам — бой. После отбоя никто не шляется. Кто в деле — живёт по графику, а кто не в деле — чемодан, вокзал, Баку.

Я провёл взглядом по двору и добавил уже для всех:

— Мне не нужны прокуренные, пьяные и дохлые. На серьёзном деле такие лягут первыми.

— Это… — замялся Курилка, но ничего не сказал.

Никто больше не ухмылялся. Все начали врубаться, что я говорю на полном серьёзе. Естественно, объяснять что-либо пацанам взрослыми и осознанными категориями про вред вредных привычек не было никакого смысла.

Потому я не дал двору ни секунды выдохнуть после этих слов. Резанул ладонью воздух.

— А вместо всего этого дерьма, пацаны, у нас теперь будет спорт! — объявил я. — Разошлись на дистанцию. Быстро.

Они ещё переглядывались, но уже двигались. По большей части нехотя и раздражённо. То, что происходило, было для всех сродни холодному душу.

— Начинаем с разминки! Шея. Вправо — влево. Круг!

Я начал показывать упражнение. Пацаны начали повторять. Шкет уже на первом движении скорчил рожу, закрутил шеей с таким видом, будто сейчас умрёт от тоски.

— Чё, дальше маршировать будем? — пробурчал он.

Я не реагировал.

— Теперь плечами. Назад — вперёд. Быстрее! Вот так, хорошо.

Шутка малого повисла в воздухе и там же сдохла. Шкет ещё пару секунд кривлялся, но потом тупо перестал успевать и вынужден был включиться по-настоящему, чтобы не отстать даже в этой «ерунде». Копыто работал молча, как старый дизель, который не любит холодный старт, но если уж завёлся — попрёт. Игорь повторял за мной. Очкарик сначала запаздывал, потом поймал таки ритм.

— Туловище подключаем! — я положил руки на бёдра и начал вращения тазом. — Не ленимся.

Лом двигался вполсилы. Плечи не дотягивал, наклоны делал символически, на роже повисала та же кривая усмешка, как у Макса: мол, да делаю же, чего ещё. Я заметил это не сразу, а потом подошёл прямо во время разминки и остановился рядом.