Когда зацветут яблони - Идрисова Алсу - Страница 3

Лизка целый день проводила в доме или лузгала семечки в тенечке в саду. В сельский клуб она после своего приезда не вышла ни разу, на гулянки ее тоже уже не звали. За кого и когда она собиралась замуж – было для Катерины Ивановны великой загадкой.

После обильного застолья, продолжавшегося часа два, Катерина Ивановна взглянула на свою невестку другими глазами. Нет, конечно, в одночасье она ее не полюбила, но было в этой чужой для нее женщине что-то такое, что вызывало бесспорное уважение. И первое, что отметила Катерина Ивановна, – это легкий характер своей невестки.

– А ты, верно, обижаться совсем не умеешь! – сказала она, глядя на позабывшую все обиды Алию. – Кукситься не стала, молчуньей не сделалась. Молодца! Лизка моя, если обидится – клещами слова не выманишь! – посетовала она, но, увидев выразительный взгляд дочери, предпочла замолчать.

– Обижаться нельзя! Нехорошо это, грех! – в словах девушки слышался легкий акцент – впрочем, ничуть не портивший ее речи и не искажающий смысла сказанного. – Вы на мою нэнэй[1] похожи. Она меня ругала – и все правильно ругала, за дело! Чтобы я человеком росла! Даже крапивой иногда… – не сумев подобрать слово, она выразительным жестом изобразила порку и сама же весело рассмеялась собственным воспоминаниям.

Лизка с отвращением смотрела на брата. Господи, что можно найти в этой черной дуре? Разговаривать толком не умеет, только рот кривит и ржет. Волосья на голове отрастила – хоть зад ими подтирай! А этот в рот ей глядит как цуцик. Еще и ублюдка чужого на колени себе посадил и сыном своим называет. Вообще очумел!

А она, Лиза, в свои двадцать восемь – еще красавица. Тонкая талия, белые ручки, длинная лебединая шейка. И – одна! И Никитка ее безотцовщина теперь.

– А нэнэй – это кто? – громко спросила она, с отвращением глядя на Роберта. – Няня, что ли?

– Это бабушка, – пояснил Юрка. – Лизок, плесни чайку, а?

– А ты жену свою попроси! Пусть зад свой оторвет от стула и матери поможет! – зло ответила Лизка, поднимаясь. – Или у них это не принято? – И, едва не опрокинув лавку, она убежала в комнату.

Алия опустила голову и промолчала. После обеда она также молча убрала всю посуду со стола и перемыла все чашки и ложки в тазу на кухне. Потом попросила у Катерины Ивановны ведро с тряпкой и принялась мыть пол. И мыла до тех пор, пока это не увидел выходивший покурить Юрка.

– А потом он у нее тряпку с ведром забрал и сам стал полы намывать! – делилась Лизка переживаниями со своей лучшей подругой Грушей, сидя вечерком на завалинке и лузгая семечки. – А ей велел идти и отдыхать – он, мол, сам все что нужно сделает. Еще и матери выговорил – зачем, мол, дала ей такое тяжелое ведро, она ребенка нашего ждет. Мне, когда я беременная ходила, полы никто не мыл – и ниче не отвалилось у меня! – Она зло сплюнула на землю.

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла поближе, желая убедиться в том, что это не обман зрения.

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!