Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина - Страница 32

— Эразм Иннокентьевич из приезжих, — это уже Демидов заговорил. — Сам откуда-то из-под Вологды, но приехал довольно давно. Сперва работал в обычной школе, потом уже пригласили в гимназию, а там — и сюда. Но он больше по науке. У самого дар очень слабый, однако в теории разбирается. И не только в теории. У него с дюжину патентов. Кстати, одним мои весьма заинтересовались. Что-то там с распространением силовых потоков в камне или вроде того. Вроде как волна уходит, а потом возвращается. И разная порода разную скорость даёт, а по итогу можно понять, что и где лежит. То есть не сама порода, а включения всякие. Ну, там будут договариваться.

Слушаем все. А Демидов продолжил:

— Любопытно, что Эразм только патент выправляет. И на этом всё.

— А что ещё? — тут я уже не очень понимаю.

— Патент сам по себе это только бумага, — пояснил Орлов. И Яр кивнул, подтверждая, что так и есть. — В нём есть смысл, если его продать. Если придумка хороша, то человек, получив патент, идёт с ним к купцам там или в министерство какое пишет предложение, где его придумку использовать можно. Или к промышленникам. Нам вот частенько присылают всякое.

— И к нам, — Демидов кивнул. — Большей частью мусор, конечно. А он будто и не пытался. Хотя не сказать, что богат. Своего жилья не имеет. Семьи не имеет.

И вновь же личность подозрительная.

— А! Живёт он при школе, но всё одно снимает квартиру. Причём в доме, где большею частью рабочие живут. Там, конечно, дёшево, но…

— Не безопасно? — уточнил Серега.

— И небезопасно, и шумно, и в целом не понятно, на кой она нужна?

Переехал? Стало быть, тут никого, кто бы знал Эразма Иннокентьевича. Правда, уж больно извилистый путь получается, потратить с десяток лет, чтобы попасть в гимназию, пусть и лучшую в городе? И патенты эти? Не собираешься зарабатывать на изобретении, тогда на кой его патентовать?

И квартира.

Может, и дешёвая, но если в месте таком, то… или он на ней с революционерами встречается? Конспиративная? Надо будет заглянуть в гости, проверить.

— Нелогично, — это я сказал уже вслух. А Димка, протянув руки выше, к самому куполу, ответил:

— Отец говорит, что к человеческим поступкам логика не всегда применима.

И вновь же есть толика правоты.

Но…

— С остальными сложнее, — продолжил Орлов. — Большая часть учителей особо доступа к внутренним документам не имеет. Работать работают. Тот же латинянин третий десяток лет уже.

И снова ни о чём не говорит.

Наоборот.

Чем дольше человек на одном месте находится, тем более становится своим. Ему и официальный допуск не нужен зачастую. Тут ведь не военная часть, а школа. Кто мешает сделать дубликат ключа? Или вовсе просто заглядывать в кабинет директора?

А что до стажа… ну мало ли.

Вдруг он раньше просто сочувствовал революционерам. Может, где-то помогал по малости, а потом и втянулся. Или ещё что.

В общем, не понятно.

— К слову, на выставку от словесника наши идут, — Орлов продолжал навешивать огненные нити, от которых расходилось тепло. В беседке стало даже жарковато, вон, и Шувалов перестал в куртку кутаться. — Выступают с проектом о важности развития искусства риторики и ещё чего-то там… но это так, как я понял, потому что Георгий Константинович настоял. На неделе будут слушания…

— И не только, — Серега задрал голову, разглядывая нити. — Нас тоже смотреть будут, да, Елизар?

— Ага, — Елизар опять зевнул. — Извините. Уже и спать не хочу, а всё равно зевается. А мне матушка письмо прислала.

— И что там? Отец опять недоволен?

— Нет. Наоборот даже. Ему благодарность прислали. Из канцелярии. Или грамоту. Или ещё что-то, я не очень понял, — он потёр глаза и потряс головой. — Главное, что теперь он не хочет меня забирать.

Или не может.

— А ещё матушка писала, что он выставку тоже упоминал. Что не собирался идти, но теперь, из-за меня, придётся.

— Зачем? — удивился я.

— Слухи ходят, что награждать станут, — Метелька, как обычно, был в курсе происходящего. — Вроде как всех, кто отличился.

— Это не слухи, — Орлов не удержался и начал выплетать из огненных нитей узоры. — Уже точно известно, что особые памятные знаки готовят, а ещё медали. Ну, тоже особые.

— Памятные? — не удержался я.

На меня поглядели с укоризной. Да, здесь совсем иное отношение к наградам, утраченное в той, моей, жизни. И мне становится неловко.

— Извините.

Кивок.

— Списки готовятся, — Шувалов всё-таки подул на руки. — И наград будет много. Государь хочет особо выделить тех, кто не сбежал. И вообще… отец говорит, что он создаёт новую опору власти.

Логично.

Самое время. Противники дискредитировали себя, убравшись, бросив город в беде, но свято место пусто не бывает, а потому надобно заполнить эту пустоту верными и, что важнее, зависимыми от государя, людьми.

— Поэтому будут раздавать и медали, и ордена, и дворянство, и особые знаки отличия. Причём и женщинам, и мужчинам. Ну и отрокам малолетним. Это я приказ цитирую, если что… особо выделившиеся получат награды из рук или Государя, или Государыни, если речь и женщинах…

— Или наследника? — перебил я Димку. — Дети?

— Именно.

Он снова подул на ладони и, потерев их, сунул в подмышки.

— Да чтоб… осень ещё только началась, а я уже мёрзну!

— Может, попросить, чтоб тебе шубу передали? — заботливо поинтересовался Демидов. — Хорошую? Знаешь, из медведя нормального…

— А зимой что, две натягивать?

— Зимой… о, я Серафиму Ильиничну попрошу, она тебе носки свяжет, из волчьей шерсти. И пояс такой, на спину. Очень греет…

— Эй! — окрик перебил Демидова. — Орлов! Демидов! Вас там это…

Кричал Воротынцев-младший, причём издалека, и вовсе выглядел так, будто нас опасался. Вот, понял, что услышан, и попятился, повернулся боком, готовый в любой момент на бег сорваться. Однако сперва выкрикнул:

— Вас там Эразм Иннокентьевич зовёт! В лабораторию!

И прежде чем ему успели ответить, мальчишка развернулся и бросился прочь. Хорошо хоть не бегом.

— Он вообще-то нормальный, — сказала Серега, глядя в удаляющуюся спину. — Просто переживает очень.

— Насчёт чего? — я глядел в узкую сутулую спину.

И… нет, не видел врага.

Надо же, а ведь было время, думал, что всех Воротынцевых заставлю ответит. Только этот паренек, он ведь совсем не виноват, ни в том, что мой отец оказался сволочью, ни в том, что вляпался сам и друга втянул, ни в том, что другой его родич свихнулся.

— Семейные дела, — сказал Серега печально. — Там… в общем, штрафы выставили роду. И с фабриками тоже что-то неладно. И вообще, может, и доучиться не выйдет.

— Так ему осталось-то всего ничего, — удивился Орлов.

— Не, я не про гимназию, — Серега поднялся и отряхнул брюки. — Я про дальше. Он в университет собирался, а теперь выходит, что, может, и не получится.

— Почему? — тут уж удивился я.

Паренек ведь неглупый.

Нет, это я мягко выражаюсь. Воротынцевых просто не люблю, но с этим конкретным мы пару раз в лаборатории пересекались, хотя он и не стремился общаться. Ну, здоровались, кивали друг другу вежливо. Главное, что они с Серегой уходили в чертежи, артефакты, какие-то металлы, изломы, структуры и прочее. И спорить могли долго, до хрипоты, а потом с той же страстью перечерчивать очередной чертёж, чтобы потом снова спорить.

В общем, мозгов у Воротынцева было явно больше, чем у меня.

— Так дорого. На них столько всего повесили, что могут и не потянуть. Это ж, если на артефакторику идти, то почти тысячу в год заплатить надо и это только на учёбу. А ещё одежда. Проживание. Они ж дом тут продавать думают, чтоб с долгами расплатиться. И так-то… ещё на артефакторике надо на лаборатории скидываться и материалы покупать, потому что казна выделяет мало и из тех ничего толкового не сделаешь. А нормальные материалы — это и камни, и золото. И кости там всякие, дерево с той стороны. В общем, дорого, — Серега махнул рукой, как-то совсем уж по-взрослому, вздохнул и спросил. — Сав, как думаешь, если поговорить с Алексеем Михайловичем? Он, пусть и Воротынцев, но не виноват же. И умный очень.