Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 24

– Нет. Мне хочется предложить твоему отцу сделаться ее функционером.

– Нет, серьезно, дорогой.

– Чтобы пополнить ряды коммунистической партии?

– Ты понимаешь, что я имею в виду: пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. Папочка только болтает об идеях социализма, но на деле ничего не предпринимает.

– Ты никуда от него не денешься, если заделаешься коммунисткой, – сказал я. – Твой отец выпишет чек и купит всю эту шайку-лейку. А потом продаст их пустырь для митингов под строительство офисов.

– Залезай обратно в постель, – предложила Фиона. – Мы с тобой опоздали теперь на завтрак, так что не вижу особого смысла вставать.

Фиона редко упоминала о политических пристрастиях отца, а также не слишком распространялась о своих собственных. Если за обеденным столом затевался разговор о политике, она сидела, отрешенно уставившись в пространство, либо старалась перевести беседу на детей или на рукоделие, либо просто на парикмахерские заботы. Иногда я даже задумывался, действительно ли ее интересует служба в нашем департаменте, либо она держится за нее, чтобы не терять меня из виду.

– Сейчас пойдем на посадку, старина, – сказал командир бригады. – Проверьте, хорошо ли у вас застегнут ремень.

Самолет летел уже над Берлином. Я увидел неровные очертания Стены. Пилот уже переключился на систему аэродромного наведения военно-воздушной базы королевских ВВС в Гатове, бывшей когда-то тренировочным центром «люфтваффе». Взлетно-посадочная полоса в этом месте заканчивалась у самой Стены. Разница была только в том, что «стена» тут приняла облик высокого забора с колючей проволокой на песчаном пустыре. По сообщениям разведки, в этом месте не было ни мин, ни инженерных сооружений, на чем настояли русские, экономя чужие денежки. Они утверждали, что здесь достаточно и колючки на заборе. На самом деле предполагалось, что настанет день, когда танки с соседней базы Советской Армии беспрепятственно въедут сюда и с ходу овладеют Гатовым с его взлетно-посадочными полосами, которые должны остаться в целости и сохранности и с неповрежденной электроникой.

Вам приходилось когда-нибудь здороваться с девушкой, на которой вы едва не женились много лет назад? Улыбнулась ли она столь же обворожительно и пожала ли руку, как прежде? Вы, вероятно, уже забыли, как она это делала? Напомнила ли вам ее улыбка, какую драгоценность вы потеряли?

Примерно так я думал о Берлине всякий раз, когда сюда возвращался.

Отель Лизл Хенних рядом с Кантштрассе в Западном секторе нисколько не изменился. Никто не пытался отремонтировать или хотя бы выкрасить заново фасад здания, обезображенный осколками снарядов Красной Армии в 1945 году. Поражавший воображение главный вход рядом с магазином оптики открывался на грандиозную мраморную лестницу. Вытертый местами ковер, из красного ставший светло-коричневым, вел в «салон», где всегда находилась Лизл. Мать ее купила тяжелую дубовую мебель в универсальном магазине «Вертхайм» на Александерплац еще до прихода к власти Гитлера. И конечно же, задолго до того, как великолепный фамильный дом превратился в замурзанный отель, его хотелось называть ночлежкой.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Лизл так, словно мы виделись только вчера.

Крупная немолодая женщина едва умещалась в кресле. Платье из красного шелка подчеркивало все выпиравшие наружу части ее тела. Она походила на расплавленную лаву, что спускалась по склону.

– Ты выглядишь усталым, дорогой. Слишком много работаешь.

Когда-то Лизл росла здесь. В доме суетилось пятеро слуг. Это было сто лет назад. Но с тех пор в салоне произошло очень мало перемен. На всех стенах висели фотографии: семейные портреты в коричневых тонах и в черных рамках. Выцветшие знаменитости тридцатых годов. Актрисы с сигаретами, вставленными в длиннейшие мундштуки, писатели в шляпах с нависающими полями, блистательные кинозвезды, тщательно отретушированные примадонны Государственной оперы, художники движения Дада, артисты на трапециях из «Винтергартена» и певцы ночных клубов с давно забытыми шлягерами. На всех снимках на лицевой стороне имелись надписи с заверениями в вечной любви.

Там было также фото покойного мужа Лизл, одетого в костюм с белым галстуком. Снимали в тот вечер, когда он дирижировал Берлинским филармоническим оркестром, исполнявшим Пятый фортепьянный концерт Бетховена в присутствии самого фюрера. Но отсутствовали изображения сгорбившегося маленького калеки, он кончил свои дни, пиликая за выпивку на скрипке в полуразрушенном баре на Ранкенштрассе.

Некоторые из портретов принадлежали друзьям семьи. Там были запечатлены те, кто приходил в салон Лизл в тридцатые и сороковые годы, когда здесь имелась редкая возможность встретить людей богатых и знаменитых, а также те, другие, из пятидесятых, тогда ценились получавшие консервы и имевшие разрешение на работу. Выделялись современные снимки давнишних постояльцев, претерпевших стоически гостиничные невзгоды: редко подававшуюся горячую воду и шум в центральном отоплении; сообщения по телефону, не переданные кому следует; и письма, не врученные адресатам; и вечно тусклые лампочки в ванных комнатах. Такие терпеливые клиенты приглашались в тесную комнатушку, где располагался офис Лизл, на стаканчик хереса после того, как уплатили по счету. И их фото торжественно экспонировались над кассой.

– Ты ужасно выглядишь, дорогой, – сказала она.

– Все в порядке, тетушка Лизл, – отвечал я. – У вас найдется для меня комната?

Она включила другую лампочку. Огромный куст в горшке в стиле «арт-нуво» отбрасывал на мерзкие коричневые обои изломанную тень. Она обернулась, чтобы получше меня рассмотреть, при этом часть ожерелья исчезла в ее жирных складках.

– Для тебя, либхен, всегда будет комната. Поцелуй меня.

Но я уже нагнулся, чтобы ее облобызать. Обязательный ритуал. Она всегда называла меня «либхен» и требовала, чтобы я ее целовал еще до того, как я научился ходить.

– Значит, ничто не меняется, Лизл, – сказал я.

– Ничего не меняется! Все меняется, ты это хочешь сказать. Взгляни на меня. Посмотри на мое ужасное лицо и это ослабевшее тело. Жизнь жестока, Бернд, мой любимый… – Так она называла меня, когда я был мальчишкой. – Ты тоже в этом убедишься: жизнь жестока, – закончила она.

Только берлинцы способны шутить над собственным горем и при этом даже улыбаться. Лизл лучше других перенесла жизненные невзгоды, и мы оба это знали. Она вдруг громко рассмеялась, и мне пришлось поддержать.

Лизл уронила на ковер номер «Штуттгартер цайтунг». Она посвятила всю жизнь чтению газет и обсуждению того, что в них печаталось.

– Что привело тебя в наш замечательный город? – спросила она. Почесала себе колено и вздохнула. Теперь, когда ноги ее поразил артрит, она редко выходила на улицу, делая исключение только для походов в банк. – Ты по-прежнему торгуешь таблетками? – поинтересовалась она.

Я всегда говорил ей, что работаю у производителя фармацевтической продукции, она идет и на Восток и на Запад. Лизл не стала дожидаться ответа. Конечно же, она никогда не верила моему вранью.

– А ты привез фотографии своей замечательной жены и прелестных ребятишек? У тебя дома все в порядке?

– Да, – сказал я. – Комната наверху свободна?

– Конечно, – отвечала она. – Кто же, кроме тебя, захочет там спать, когда у меня есть номера с балконом и ванной?

– Пойду туда и умоюсь, – сказал я.

Комната под крышей была моей детской, когда отец, майор Корпуса разведки, квартировал в этом здании. Меня распирало от воспоминаний.

– Надеюсь, тебе не нужно ехать на ту сторону, – вздохнула Лизл. – Все необходимые лекарства в Восточной зоне имеются. Они стали очень грубо обращаться с продавцами медикаментов.

Я с готовностью улыбнулся ее маленькой шутке.

– Я никуда не двинусь отсюда, Лизл, – заверил я. – Приехал немного развеяться.

– Дома все хорошо, дорогой? Не из-за этого ты решил проветриться?