Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 383

Долгие годы, несмотря на все увиденное и пережитое, я продолжала думать, что мне удалось избежать этих длинных рук. Что в жизни важнее всего принимать разумные решения. Например, если я буду не такой матерью, как ты, и обеспечу мирную семейную жизнь, то смогу оставить прошлое позади. Нет, не просто оставить. Полностью стереть его.

Я бы, например, не обременяла себя воспоминаниями о том, как ты кладешь в магазинную корзинку упаковку питьевой воды в пластиковых бутылках. На нее была скидка, которой мы специально ждали. Ты почему-то решила, что, если у женщины из сумки торчит горлышко бутылки с водой – это верх роскоши. Ты даже мне внушила восторг оттого, что я таскаю с собой бутылку в мини-рюкзачке, украденном нами в универмаге «Мервинс». «Никому не смотри в глаза», – велела ты, когда мы вышли, не расплатившись. Совесть из-за воровства никогда нас не мучила. Жизнь задолжала нам мелкие вознаграждения. Нельзя было красть лишь в продуктовых магазинах. «Только не здесь!» – раздраженно прошипела ты, когда я однажды решила прикарманить шоколадный батончик. Я спросила почему. «Нельзя кусать руку, которая тебя кормит», – объяснила ты. Я тогда не поняла. Так же, как не понимала, почему бутилированная вода – «Кристалл гейзер», если быть точной, – имеет такое значение. Теперь я знаю, что легче было сосредоточиться на внешних пустяках, чем взглянуть в лицо голому факту: мы не знали, доживем ли до завтра.

В тот день мы, возможно, тоже купили бы воду, не поедь отец с нами, и, возможно, дома успешно рассовали бы бутылки по укромным местам и даже улучили бы момент удовольствия, когда, запрокинув головы, пили бы из горлышка в общественном месте, там, где другие могли нас увидеть и подумать: «Кто же эти достойные мать и дочь, окруженные безмерной любовью и заботой и пьющие кристально чистую воду?» Но отец уже неделю сидел дома, залечивая травму: раздавил средний палец во время смены в шахте, что-то связанное с техникой безопасности – отвлекся, когда нужно было смотреть в оба. Он слегка поутих на обезболивающих таблетках, но в то утро заявил, что устал находиться в четырех стенах. «Прощай, покой!» – шепнула ты мне одними губами, когда мы садились в машину.

Отец, конечно, поумерил пыл, но ты переоценила его спокойствие. В магазине он быстро вычислил твой порыв и расправился с ним, швырнув упаковкой воды из тележки в стеллаж с печеной фасолью. Кругом банки, а он рычит тебе в лицо, что ты нищая сука, а суки вроде тебя пьют грязную воду из лужи. Что касается словесных оскорблений, так обычно и происходило: он не орал, не кричал, а скорее тихо рычал, как дьявол, чтобы было слышно только вблизи.

Ты попыталась собрать банки, но их было слишком много. Люди глазели. А я злилась… на тебя, а не на отца – что само по себе признак болезни, я знаю, но туда мы еще доберемся, обещаю, – но сильнее всего меня взбесило, что ты больше беспокоилась о впечатлении, которое производишь на зевак, чем пыталась защитить себя. Теперь я знаю: ты не хотела, чтобы тебя жалели чужие люди. В то время я лишь недавно научилась ловить волну жалости, которая высасывала жизнь и подготавливала холст для последующей росписи всеми красками стыда. Я была слишком мала, едва ли лет восьми, и все еще лелеяла надежду, что кто-нибудь совершит благое дело и пустит отцу пулю промеж глаз.

Мы ведь усыпляем больных животных, когда не хотим, чтобы они страдали или заражали здоровых. А людей оставляем жить.

Ты, низко опустив голову, твердила: «Все хорошо, все в порядке», пока мы гуськом шли за отцом на выход, ничего не купив.

Правда, в кармане я сжимала пачку жевательной резинки. Которую никогда и ни за что тебе не показала бы. «Это ли не предательство?» – думала я, пока отец рулил на «Джимми» в сторону «Бургер Кинга» – в людное место, чтобы не задушить тебя. Временами мы могли просто переждать приступы ярости, разрабатывая стратегию безопасности, и отец сам принимал активное участие в нашей игре на выживание. Когда ты проснулась на следующее утро, на тумбочке у кровати тебя ждала бутылка «Аквафины». Ты прижала ее к груди. Я было начала говорить, что это совсем не та марка, но ты перебила: «Видишь? Он меня любит!» Я только покачала головой в ответ на твою глупую способность прощать. «Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала ты, убирая выигранную, как ценный приз, бутылку в сумку. – Ты думаешь, что, когда вырастешь, будешь делать все по-другому, лучше меня».

Я думала, рождение детей – нежное и подвижное продолжение моего тела, бережно укутанное в слинг из натурального льна, – поможет мне избежать ошибок. Что, став матерью, я наконец повзрослею и превращусь в ту личность, которой должна была быть с самого начала. Младенцы не позволяют отвлечься ни на что другое. Когда кормишь грудью, нет времени предаваться воспоминаниям, нужно следить за набором веса и дефекацией ребенка. Изнеможение, полное счастья; новая жизнь в руках. Временами мне даже казалось, что уловка сработала. Но теперь мои дети выросли из младенчества, превратились в самостоятельных личностей, которые ходят, говорят и подставляют мне зеркало за зеркалом. В этих зеркалах я вижу собственное лицо, и выглядит оно совсем не так, как я надеялась. Вместо исцеления и преображения благодаря разумному материнству сквозь мои черты проступает лицо отца, и мы так похожи, что я вижу не свои глаза, а его. А за ними, в глубине, вижу твой, дорогая родительница, взгляд, полный затаенного ожидания, скорби, а в самых худших случаях – кипящего праведного гнева.

И это бремя – ты, отец, все, что случилось на острове, – мне нести до конца жизни. Но я поклялась терпеть молча. Я много раз лгала, чтобы навсегда сохранить тайну. Сохранить до самой моей смерти. Я все предусмотрела, как мне казалось.

До сегодняшнего утра, когда пришло твое письмо.

Я распланировала домашние дела заранее. Сегодня у Новы начало летних каникул, а у Ларка – первый день отлучения от груди. Прошлой ночью мы с сыном спели специальную песенку и обсудили, что это был самый последний раз, когда он просил сисю, что он молодец и выпил все молочко до капли. И хотя молока больше нет, зато Ларк стал большим и сильным. Ему недавно исполнилось три года. Самое время. Я давно мечтала отправлять сына в постель с поцелуем и пожеланием спокойной ночи, а не с полноценным кормлением, которое к этому времени превратилось в чистое развлечение – малыш ест больше меня, – а еще о том, что он перестанет наконец оголять мою грудь в публичных местах.

Утро прошло нормально, Ларк один раз попросил сисю, но быстро отвлекся на стакан процеженного вручную – моими руками – миндального молока с корицей и ванилью. Теперь, когда его сестре не надо в школу, она может целыми днями командовать братишкой, развлекать и мучить его; серьезная перемена по сравнению с размеренным ритмом жизни, когда мы с сыном были только вдвоем. Но эта перемена к лучшему, уговаривала я себя, и к концу лета Ларк окончательно отвыкнет от груди, и меня больше не будут трогать. Возможно, в мозгах даже освободится немного места, чтобы подумать о себе, – жду с нетерпением!

Пока я одевала детей, в голове мелькали обрывки мыслей о тебе, образы всплывали, сменяя друг друга: вспомнилось, как ты начинала день со стакана диетической колы с капелькой водки… или водки с капелькой колы? Как это далеко от моего свежевыжатого сока из сельдерея. Ты слишком долго, целых шестнадцать лет, думала, что меня нет в живых, в то время как вот она я, жива-здорова, подгоняю детей сходить в туалет, прежде чем сесть в машину. Каждую подробность своей жизни я видела с двух сторон: как она есть и в свете того, что ты о ней подумала бы. Невольно так получалось.

Сначала мы поехали в фермерский магазин – «Дары земли» – и лениво позавтракали яйцами всмятку и французскими тостами из пророщенной пшеницы в патио наверху. Ларк хрустел безнитратным беконом; Нова пила зеленый смузи. Всего мгновение назад они по-настоящему расплакались, когда я отказалась купить им на кассе пирожные на палочке в виде радужных единорогов, но теперь мы снова вернулись к обычному поведению. Я переварила свое раздражение и сосредоточилась на том, чтобы накормить детей сытной и полезной пищей. Мы все любили походы в продуктовый магазин, и я гордилась, что передала детям эту любовь, чуть ли не единственное чистое и хорошее, что могла им дать. Остальные мои генетические подарки проще отнести на помойку.