Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 19

— Я не продолжаю, — сказал я. — Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.

— Каких именно?

— Рабочих.

Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча — не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.

— Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение — это закрыть страницу и двигаться дальше.

Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо. — Он чуть расслабился. — Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.

— Постараюсь.

— Вот и отлично. — Он сел наконец, взял ручку. — Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет — думаю, мы её закроем. Вы свободны.

Я встал.

— Рябов Михаил Андреевич, — сказал я.

Он поднял голову — удивлённо, что я знаю его имя-отчество.

— Спасибо за разговор.

Повернулся и вышел.

Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.

— Ну?

— Нормально.

— Что значит нормально?

— Выжил.

Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Что он сказал?

— Проявить благоразумие.

— И?

— Постараюсь.

Горелов затянулся, выпустил дым в окно.

— Ты ему именно это сказал?

— Именно.

— Он понял?

— Я думаю, он понял то, что хотел понять.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и бросил окурок.

— Пошли. У нас дела.

Зою мы забрали в половину двенадцатого.

Горелов всё подготовил сам — пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом — это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.

Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей — холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.

В начале двенадцатого вышла Зоя — крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.

Мы двинулись следом. Держали дистанцию — Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь — привыкла, что всё нормально.

Свернула в переулок. Там стоял мужик — лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.

Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.

— Стоять, — сказал Горелов негромко. — Угро.

Мужик дёрнулся — рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо — просто дал понять, что бежать не стоит.

Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.

— Зоя Зинаида Александровна? — сказал Горелов.

— Да, — сказала она тихо.

— Горелов, угро. Пройдёмте.

Она не сопротивлялась. Мужик тоже — быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.

Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать — не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.

— Я не хотела, — сказала она.

— Знаю, — сказал Горелов.

— Он меня заставил. Он угрожал.

— Кто?

— Бывший муж. Звонил, говорил — или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. — Она вытерла щёку. — Про то, что было — это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…

Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история — человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.

Это не снимало вины. Но делало её понятной.

— Адрес мужа? — спросил Горелов.

— Свердловск. — Она назвала улицу.

Горелов записал.

В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке — тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными — тоже молчал. Смотрел в окно.

— Горелов, — сказал я тихо, пока Зоя не слышала. — Передаёшь в Свердловск?

— Да. Дело у них. Муж там — пусть они и берут.

— Хорошо.

— Барахолка закрыта, — сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: — Ты странный, Воронов. Но работаешь.

— Я знаю.

— Это не плохо.

Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.

После обеда я зашёл к Геннадию.

Сосед открыл не сразу — возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.

— Снова ты.

— Снова я. Есть минута?

— Ну.

Я вошёл. В комнате было так же — табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.

— Геннадий, — сказал я. — Ещё один вопрос по заводу. Последний.

— Слушаю.

— Громов. Он ездил в сберкассу сам?

Геннадий подумал — по-настоящему, не для вида.

— Нет, — сказал он. — Сам не видел. Слышал, что Колосов ездил — водитель его. По поручениям всяким.

— По поручениям — это точно?

— Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. — Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. — Тебе?

— Нет, спасибо.

— Ну.

Он отпил. Я встал, чтобы уходить.

— Слушай, — сказал Геннадий. — Это всё из-за Савченко, да?

Я обернулся.

— Почему ты так думаешь?

— Ну а из-за чего ещё. — Он поставил бутылку. — Нормальный мужик был. Жалко.

— Да, — сказал я.

— Найдёшь, кто?

Я смотрел на него секунду.

— Постараюсь, — сказал я.

Он кивнул. Я вышел.

В коридоре меня встретила Нина Васильевна — шла из ванной с полотенцем.

— Заходил к Геннадию?

— Да.

— По работе?

— По работе.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал — всё понимает, ничего не спрашивает.

— Ужин через час, — сказала она.

— Буду.

В отдел я вернулся к трём.

Горелов сидел за столом — оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.

— Позвонили из управления, — сказал он.

— По поводу Рябова?

— По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.

— Когда?

— До пятницы.

— Сегодня вторник. Три дня.

— Три дня, — подтвердил Горелов. — Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.

— Что значит без лишнего?

— Без упоминания Ирины, — сказал он ровно. — Что мы туда ходили — это наше дело. Что она открыла официальное следствие — это её дело. Смешивать не надо.

Умно. Я кивнул.

— Хорошо.

Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр — советская аппаратная проза.

За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.

В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову — он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.

Потом было задержание.

Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк — это прозвище, настоящее я не запомнил сразу — работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.

На рынке было людно — несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.

— Узнаёшь? — спросил Горелов.

Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло — да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.

— Узнаю.

— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.

Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.

Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.