Диктатор: спасти Союз (СИ) - Агишев Руслан - Страница 2

— Черт… Сразу нужно было тебя кончить, — старик опять переживал те часы. Дышал прерывисто, с закрытыми веками, за которыми непрерывно дергались глаза. Воспоминания давно минувших дней оживали перед ним, заменяя собой реальность. — Дурак…

Вытянул костлявую руку из под одеяла и с трудом дотянулся до письменного столика. Схватил одиноко лежавшую таблетку, положил в рот и запил ее глотком воды. Сразу же накатила привычная слабость. Бокал выскользнул из руки и упал на пол.

— Дурак, просто дурак. Поговорить захотелось…

Тогда Одинцов, и правда, решил поговорить со своим знаменитым врагом. О Черном шамане ходило столько легенд, что вопросы появились сами собой. Обстановка располагала: враг пойман, и можно было перевести дух.

Полковник, закурив сигарету, начал его расспрашивать, а тот отвечать. Сидели напротив друг друга, как два старых приятеля — неспешно говорили, понимающе кивали. Мбаппе оказался точно таким же, как и он сам. Один в один, только весь покрыт шрамами и черный, как смоль. Оба всегда сторонились других, предпочитая одиночество. Перед опасностью не пасовали, а встречали ее с открытым лицом, спокойно, без дрожи. Словом, Одинцов и расслабился, решив, что встретился с таким же воином, как и он сам. Ошибся и едва не поплатился за это жизнью.

— Черт… Это же зверь, чистый зверь.

Их неспешная беседа закончилась внезапно. Здоровенный негр, только что спокойно сидел, привалившись спиной к пальме. Неспешно смолил сигарету, держа ее связанными руками. Время от времени начинал рассказывать, как ему удавалось сбежать из очередной ловушки. Полковник тут же подхватывал разговор, вспоминая новые подробности. Они были по разные стороны баррикад, но сейчас напоминали товарищей по оружию, встретившихся после долгой разлуки.

В какой-то момент Мбаппе бросился вперед, снося с дороги Одинцова. Издав нечеловеческий вопль, негр разорвал веревку на руках и снова бросился на полковника. Крепко вцепившись друг в друга, они начали кататься по земле. В ход пошли удары, тычки, укусы. Один пытался ослепить другого, выдавливая ему глаза. Другой напрягал все силы, стараясь задушить. В воздухе стояли сопение, кряхтение, жуткие возгласы. Схватка шла не на жизнь, а на смерть.

Тогда полковник все же сумел вывернуться из захвата, и стал давить на врага всей своей массой. Несмотря на всю чудовищную силу, негр начал сдавать. В глазах появился страх, весь задергался, захрипел проклятья.

— Кхе-кхе-кхе, когда же ты сдохнешь, с…а, — хрипел старик, делая руками хватательное движение. Перед глазами у него еще стояло уродливое черное лицо, шея с гигантским кадыком, в которую он вцепился мертвой хваткой. — Сдохни, тварь, сдох…

Наконец, обессиленный старик откинулся на подушку. Его лоб был густо покрыт каплями пота, тяжело поднималась грудь, хрипело дыхание.

— Когда же ты сдохнешь, тварь?

Уже и не вспомнить, сколько раз за последние дни старик прокручивал в своей голове ту схватку. Может быть сто раз, двести раз или гораздо больше. Только с каждым новым разом это становилось делать все тяжелее и тяжелее. Схватка с Черным шаманом по-настоящему оживала: обретала новые черты и подробности, появлялись незнакомые звуки и запахи. В ушах «стояли» его проклятья. И в голову начала закрадываться нехорошая мысль — а вдруг в следующий раз у него не получится победить?

— С…а.

Одинцов со вздохом поднялся с дивана и потянулся к кувшину с водой. От очередного кошмара пересохло в горле. Под ногами блестели осколки бокала и пришлось пить прямо из горла.

Напившись, закинул в рот новую таблетку. С обычной болью, сопровождавшую его болезнь, он уже свыкся, и едва ее замечал. Но вот новые приступы боли, накрывавшие его в тот момент, когда пуля начинала двигаться, терпеть уже не было никаких сил. Его так прихватывало, что начинал во весь голос орать, кроша зубы в песок. Поэтому и очередная таблетка лишней не будет.

— Точно, не будет, — кивнул старик свои мыслям, положив под язык еще один белый кругляшок. — Не будет…

Тут его взгляд остановился на зеркале, висевшем прямо напротив дивана. Некоторое время старик пристально рассматривал свое отражение. Лицо было непроницаемым, каменным, и было не понятно, что он сейчас чувствовал. Хотя, могло ли ему понравится то, что сейчас видели его глаза? Вряд ли. Ведь, из зеркала на него смотрел изнеможденный старик, былая тень самого себя, стоявший уже одной ногой в могиле.

Долго стоял и смотрел. Хмурился, скрипел зубами. Наконец, гордо вскинул голову, вытянулся по стойке смирно, словно на параде.

— Хм, как там поется… Наверх, о, товарищи, все по местам, последний парад наступает, — тихо зашептал он, едва шевеля губами. С каждым словом его голос твердел, наливался силой, уверенностью. Через мгновение Одинцов уже не шептал, не говорил, а пел по-настоящему, в полный голос. — Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!

Резко одернув старенький свитер, он ушел в другую комнату. Оттуда стал раздаваться шум, шорохи, и продолжалось пение:

— Все вымпелы вьются, и цепи гремят, наверх якоря поднимая. Готовятся к бою орудия в ряд, на солнце зловеще сверкая!

Вскоре в межкомнатная дверь резко распахнулась и на пороге появился… офицер. Да, это был Одинцов, но в своей парадной форме, начищенных сапогах, фуражке на голове.

— И с пристани верной мы в битву идем, навстречу грозящей нам смерти. За Родину в море открытом умрем, где ждут желтолицые черти!

В такт словам грозно позвякивали золотистые ордена на его груди, словно предупреждали о былых заслугах: две золотые звезды Героя Советского союза, два ордена Красного Знамени. Рядом висели ордена и медали чужих республик, отмечая славный боевой путь советского воина — Орден Славы Демократической республики Афганистан, Орден Звезды Демократической республики Афганистан и другие.

— Да, именно так… Идем навстречу грозящей нам смерти, где ждут… чернолицые черти.

При слове «чернолицые» полковник презрительно ухмыльнулся, явно вспоминая кого-то конкретного. Правая рука с пистолетом поползла вверх и остановилась прямо напротив виска.

По глазам было видно, что старик уже все для себя решил. Он уйдет как настоящий солдат, и не будет ждать, когда окончательно сляжет и превратится в харкающий кровью неподвижный обрубок.

— Не сдается наш гордый «Варяг»…

Сейчас он был тем самым легендарным крейсером, который вышел на бой против многократно превосходящих его сил и одержал Великую победу — победу духа над плотью. И теперь пришёл его черёд повторить то, что не побоялись сделать его предки.

— Не сдается…

Окаменели черты его лица, губы превратились в две плотно сжатые полоски, сузились глаза, словно у прицела снайперской винтовки. Кожу у виска холодил металл оружия. Указательный палец правой руки застыл на спусковом крючке, осталось лишь пошевелить им, чтобы раздался выстрел, и все закончилось.

— Варя-я-яг…

В зеркале отразились его глаза, в которых плескалась бесконечность, и ни капли страха. Одинцов ничуть не боялся уходить. Пришло время, и он был готов. Жизнь прожита яркая, долгая, и под каждым ее мигом полковник был готов подписаться без всякого сожаления. Жил по-человечески, как заповедовали родители. Служил честно, без фальши, с огоньком, что подтверждали десятки медалей, орденов, грамот. Забытых и нерешенных дел за спиной не было, не о чем было сожалеть. Хотя…

— Хотя… кое-что я бы поправил, прежде чем все закончится…

Почему-то вспомнился август 91-го, когда он вернулся в столицу из очередной командировки в страну, где официально не было ни единого советского военного специалиста. Удушливо жаркий день, тошнотворно пахнущий раскаленным асфальтом, пылью и растерянностью. В ушах стоял лязг танковых гусениц, крушащих брусчатку на Красной площади, топот кирзовых сапог солдат и отрывистые приказы их командиров. Он видел, что происходило, нутром чувствовал, куда все идет, и ждал лишь приказа, чтобы действовать. Но того самого приказа не было, никакого приказа не было. Одни командиры махнули рукой, другие опустили головы, и все пошло по наклонной. Тогда он лишился страны, которой приносил присягу. В один момент от одного росчерка пера великая империя с миллионами солдат, тысячами танков, самолетов и кораблей перестала существовать. Непобежденная, преданная своими руководителями, она просто ушла в небытие, чтобы служить вечным укором. Вот об этом он сожалел…