Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ) - Кривенко Анна - Страница 11

Я поняла, что в прошлом, видимо, этот мужчина помогал Анне, поэтому кротко кивнула и поблагодарила его. Он удивился, а я удивилась его реакции. Видимо, Анна не была такой сдержанной, какой я показала себя сейчас. Но обезьянничать я тоже не собиралась — хватит уже. Пытаться вписываться в её образ и дальше было бы совершенной глупостью.

— Ладно, иди, — бросил он, проходя вовнутрь кабинета и усаживаясь в свободное кресло. Я рванула к выходу и начала прикрывать дверь, но, уходя, в последний раз бросила взгляд на оставшихся в кабинете двоих — главврача и его помощника.

Роман Михайлович был крайне мрачным и задумчивым, и моё сердце трепетно забилось. Интуиция подсказывала, что зацепился он за информацию о вымогательстве денег. Возможно, слухи о подобном ходили и до меня.

Окончательно закрыв дверь, я выпрямилась и поспешила по коридору, чтобы поскорее заняться своими делами…

Я отдраивала коридор, когда за мной пришли. Одна из санитарок, кажется, её звали Раиса, с недовольным лицом сообщила, что Роман Михайлович зовёт меня к себе.

Я закатила глаза. Ну вот, опять. Сейчас снова будут отчитывать.

Да, он меня отчитывал, но, может быть, не так яростно, как раньше. Сказал, что разочарован. В очередной раз сказал, что устал:

— Я ведь просил тебя… просил тебя не создавать неприятностей! Ты понимаешь, что шансов вылететь отсюда с каждым днём становится всё больше?

Я неопределённо пожала плечами:

— Так что, мне нужно было закрыть на всё глаза и позволить человеку умереть? А как же совесть, Роман Михайлович? Она, знаете ли, у некоторых существует…

Молодой человек вспыхнул.

— Я, знаешь ли, знаю об этом! — бросил он и резко отвернулся к окну.

— Если знаете, — добавила я, — значит, пусть она вам и подскажет, виновна я или нет!

Он не ответил, продолжая стоять ко мне спиной. Я буквально чувствовала, как внутри этого молодого человека идёт борьба. Он презирал меня, откровенно недолюбливал, подозревал. Но у него, похоже, действительно была совесть. И она теребила его, не давая возможности полностью и бесповоротно встать на сторону моих обвинителей.

Я знала множество людей, которые так или иначе потом принимали сторону зла. Надеяться на его великодушие было бы глупо — это как опираться на острую палку. Такая и руку может пробить.

— Вот что, — наконец произнёс он, поворачиваясь ко мне, — Геннадий Иванович очень хочет тебе помочь, но медперсонал написал коллективное заявление, требуя изолировать тебя от пациентов хотя бы до времени разбирательства. Тебе придётся посидеть в своей комнате.

— Вы меня запираете? — уточнила я.

— Можно и так сказать. Иди, Анна, иди! И я сразу тебе скажу: шансов у тебя очень мало.

Я дерзко посмотрела ему в глаза:

— У вас тоже мало шансов… мало шансов научиться по-настоящему отличать добро от зла!

С этими словами я развернулась и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди всё сжимается от негодования и обиды. Да, этот мир всё больше поражает меня своим цинизмом, жестокостью и всякого рода душевными пороками.

Мне казалось, что люди, живущие в прошлом — а этот мир отчаянно напоминал девятнадцатый век — должны были быть мудрее, мягче, добрее. У нас принято считать, что вседозволенность, расцветшая в цивилизованном мире, делает людей всё более ожесточёнными и испорченными. Но, боюсь, испорченность — это удел всех времён и сословий.

Я вернулась в комнату, успев прихватить в столовой немного еды. Через полчаса замок снаружи щёлкнул, и я поняла — меня заперли. Улеглась на кровати, ощущая в груди пустоту. Что ж, по крайней мере, перед своей совестью я абсолютно чиста.

Будь что будет.

Закрыла глаза и погрузилась в сон. Хоть посплю лишний час — и то хорошо…

В животе предательски урчало. Я ведь не только не поужинала вчера, потому что была заперта, но и пропустила завтрак по той же причине. И трудно было понять — часть ли это моего наказания или банальный недосмотр со стороны Романа Михайловича. Хотя, если честно, особой разницы в данном случае не было. Всё равно меня мучило чувство, что желудок вот-вот начнёт грызть меня изнутри. И это отвлекало едва ли не сильнее страха перед тем, что ждало за дверью.

Помещение, куда меня вызвали, оказалось просторным, но атмосфера в нём была крайне давящей. Высокие окна, затянутые полупрозрачными занавесями, пропускали тусклый свет, отчего всё вокруг казалось холодным. Длинный массивный стол занимал почти весь центр комнаты, а за ним уже расселись те, кто должен был вынести мне приговор или… помилование. Но на последнее надеяться не приходилось.

Стоило мне переступить порог, как десяток строгих взглядов вонзился в меня одновременно.

Все присутствующие были мужчинами и являлись заведующими отделениями этого медицинского комплекса. Возраст большинства был почтенным, но находились и совсем молодые: такие как Роман Михайлович и еще трое, подобных ему. Многие носили усы, некоторые даже бакенбарды, но объединяло их одно — жгучая неприязнь ко мне.

Из всех присутствующих была только одна женщина. Она сидела чуть в стороне, держа на коленях толстую тетрадь и успевала записывать каждое слово, едва ли не опережая говорящих.

Стенографистка!

Мне пришлось собрать по кусочкам свою решимость, скрепиться и сделать несколько шагов вперёд, встав перед моими будущими обвинителями, как Жанна д’Арк перед костром.

Нашелся среди них также Геннадий Иванович — главврач. Он сидел неподалёку от меня и выглядел мрачным, неторопливо листая какие-то бумаги и словно не замечая, что я вошла.

Роман Михайлович поглядел на меня пару мгновений и опустил взгляд.

Когда шёпотки улеглись, он поднялся на ноги и произнёс:

— Итак, начнём. Нам нужно обсудить ситуацию, которая произошла вчера в хирургическом отделении. Прежде всего хочу напомнить, что мы должны судить непредвзято и честно, взвешивать все «за» и «против», не отрицать очевидных фактов и не спешить с выводами, если факты не очевидны. Я провёл небольшое расследование вчерашнего инцидента, и ситуация крайне неоднозначная.

Не дав сказать мне и слова, он начал сухо и коротко излагать факты произошедшего — о том, что меня, санитарку, персонал хирургического отделения обвинил в превышении полномочий. Якобы я обвинила докторов и медсестёр в халатном обращении с пациентом, а также в шантаже этого пациента и манипулировании его здоровьем ради выгоды.

— Более того, — добавил он, — Анна Кротова не отрицает того, что действительно сделала первязку больному без разрешения высостоящего персонала..

— Тогда почему мы вообще это обсуждаем? — бросил долговязый старик, глядя на меня из-под кустистых бровей.

— Потому что дело неоднозначное, — недовольно продолжил Роман Михайлович.

— Есть ли свидетели произошедшего? — громко уточнил мужчина лет пятидесяти, который выглядел менее агрессивным.

— Да. Анна назвала свидетеля. Это второй больной из палаты. Я опрашивал его сегодня, и он отрицает всё, что она рассказала.

Я вытаращилась на Романа Михайловича с открытым ртом. Что??? Получается, тот мужчина подставил меня? Но ведь мне казалось, что мой поступок его коснулся, и он выглядел таким искренним тогда…

Почувствовала себя ужасно разочарованной, но… тут же в голову пришла другая мысль. Разве не видела я этих акул в белых халатах? Наверняка припугнули. Или наоборот — купили. Человеку просто стало страшно, мне не в чем его винить.

Однако теперь я знала: дело действительно плохо. Без этого свидетеля мои слова — ничто. Я поняла, что можно даже не пытаться бороться. Это бесполезно. И весь этот совет был теперь не более чем фарсом.

Однако… нельзя было ударить в грязь лицом.

Поэтому я напустила на себя равнодушное выражение и стала просто наблюдать за развитием дальнейших событий.

В общем, когда Роман Михайлович прекратил изложение оставшихся фактов, собравшиеся загудели. Наконец один из них выкрикнул: