Наглый. Плохой. Злой (СИ) - Орлова Юлианна - Страница 16

Толкаю его от себя и выхожу на негнущихся ногах.

Я с такой силой тру себя в душевой спортивного зала, что в какой-то момент кажется: кожа непременно слезет.

Но даже это не помогает избавиться от запаха Давыдова.

Я повела себя как последняя сука, однако только так можно спасти ему жизнь. Прижимаюсь лбом к холодному кафелю и пытаюсь прийти в себя. Моя охрана ждёт меня ровно через пятнадцать минут, а надо ещё волосы высушить.

Эти все походы нужны мне лишь потому, что я не хочу пойти с ума. Это достаточно просто: свихнуться, когда вокруг тебя один гребанный маразм, сбежать от которого не представляется возможным.

Трясущимися руками собираюсь, сушу волосы и выхожу в помещение, где на меня таращатся как на какую-то… девицу не шибко высоких моральных принципов.

Так оно и есть

Я явно дала повод так думать, чего теперь сокрушаться?

Верно?

Верно…

На улице меня окутывает животным ужасом, пока я подхожу к машине охраны.

Рядом нет никаких намеков на присутствие Давыдова.

И это немного придает сил, потому что какой-то отдаленной частью мозга я думала, что он продолжит все то, что задумал прямо здесь, стоит мне только выйти.

Душа в пятки уходит, пока я бегло рассматриваю окружающую среду.

Нет его. Нет. Меня обдает ледяным потоком.

Арктические льды просто…

Сажусь в машину молча и едем мы молча. Напряжение создаю только я своим елозаньем.

Все пытаюсь оглядеться, как будто продолжаю бояться, что Давыдов последует за мной.

Дура.

Мысленно отвесив себе оплеуху, заставлю тело не двигаться. Все. В одну точку смотри, Яна!! Смотрю, но не вижу. Меня всё ещё потряхивает, только сейчас уже не от пережитого, а от грядущего.

Семейный ужин никто не отменял, а сегодня именно тот день, когда мы с Кириллом ужинаем дома.

Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь его срыв может стать объемнее, и тогда никто не остановит цунами.

Когда я вхожу в дом, во мне рождается стойкое ощущение, что я сейчас вырву. Выверну внутренние органы к чертовой матери.

А как вижу Кирилла, меня пронзает молнией, но я делаю абсолютно нейтральный вид. Улыбаюсь. Натянуто и неискренне, но очень стараюсь сделать эту улыбку не мертвой.

Едва ли получится.

— Дорогая, ты сегодня максимально пунктуальна, — подходит ко мне и целует в щеку предательски близко к уголку губ. Это просто ''чмок'', как и десятки чмоков до этого, но меня почти ввергает в паническую атаку.

Он тормозит и методично рассматривает меня, находясь так близко…

— Что за запах, милая?

Контрольный выстрел в голову.

— Это… — я запинаюсь буквально на вдохе, но быстро беру себя в руки. — Новый гель для душа.

Он продолжает смотреть на меня. Не просто смотрит — сверлит. И мне кажется, он вот-вот прочитает меня целиком. Как будто запах — это не просто запах, а улика. Доказательство. Признание.

Меня парализует. С таким темпом я вот-вот задохнусь. На губах всё ещё ощущается поцелуй Давыдова — он въелся, как клей, как яд, как что-то, что уже не отмыть никакими скрабами.

Он знает. Он видит. Господи, он всё знает.

— Хмм, — произносит Кирилл, наклоняя голову, как будто изучает меня под микроскопом. — Необычный запах. Не твой.

Мне становится хуже. На секунду кажется, что я сейчас просто потеряю сознание. Но он отстраняется, и я хватаю воздух, как после долгого погружения под воду.

Я улыбаюсь. На автопилоте. Механически. Как будто это может что-то исправить.

Улыбайся! Делай вид, что всё нормально.

— Решила попробовать что-то новое, — добавляю с якобы лёгкой интонацией. — Устала от лаванды.

Он смотрит на меня ещё пару секунд. Долгих, вечных. Потом кивает и уходит в сторону столовой.

Я остаюсь стоять в прихожей, будто в меня только что всадили пулю. Внутри всё горит и крошится. Сердце гремит о рёбра.

Ты всё провалила, Яна. Или уже давно провалила.

— На стол накроют через десять минут. У меня к тебе серьезный разговор, любимая.

Яна

До момента, пока мы садимся за стол, я почти умираю, тысячу раз прощаюсь со своей жизнью.

Кажется, всё вскроется. Он продолжит говорить страшные вещи, бросать угрозы, выговаривать мне всё то, что считает должным. Он умеет: медленно, хладнокровно, без единого повышения голоса — опустить до уровня грязи, вывернуть меня наизнанку и при этом даже не дотронуться.

И я знаю: когда дом опустеет, и не останется свидетелей, он продолжит. Он продолжит делать то, к чему так привык.

Я сажусь напротив. Стол накрыт идеально. Всё на своих местах — белоснежная скатерть, блеск стекла, золотая окантовка фарфора.

Идеальная картина идеального дома.

И только я в этом доме — неидеальна до тошноты.

Кирилл разливает вино, делает это безупречно, как всегда. Улыбается. Говорит ровным, чуть снисходительным тоном, как будто я его домашний проект.

— Я уезжаю в столицу. Завтра утром. Бизнес-встреча, важная. Меня не будет несколько дней.

Я не отвечаю сразу. Просто киваю. Потому что в горле застревает ком. Он ещё не закончил. Конечно, нет.

— Взять тебя с собой не могу, милая. Но здесь за тобой присмотрит Михаил. — Он делает глоток вина и, даже не глядя на меня, добавляет: — Веди себя хорошо.

Я холодею. Внутри поднимается настоящая волна ужаса. Мелкая дрожь начинается где-то в спине и проходит по всему телу.

Михаил.

Чёртов Михаил.

Я киваю снова. Молча. На автомате поднимаю вилку. Еда теряет вкус. Точнее — его и не было. Всё, что попадает в рот, напоминает бумагу. Безвкусную, сухую, ненавистную.

Но я ем. Потому что надо. Потому что идеальная жена должна есть с мужем, должна улыбаться, поддерживать светскую беседу, вести себя, будто всё в порядке.

Играй, Яна. Играй.

— Кстати, — говорит он спустя пару минут, будто бы между делом. — Я продлил твой абонемент в СПА.

Он смотрит на меня, слегка наклоняя голову, с тем самым взглядом, от которого у меня стынет кровь.

— Тот, старый, закончился, верно?

Он улыбается, а я киваю как китайский болванчик.

— Мне нравится твоя расслабленность после бабских процедур. Радуй меня, мед мой.

Я сглатываю в животном ужасе.

Мне хочется вывернуть всю эту безвкусную еду обратно на стол, на скатерть, на его холодную, лощёную руку.

Он знает. Он чувствует. Он играет со мной — как кошка с мышью.

И эта улыбка… слишком теплая. Слишком гладкая, чтобы быть настоящей.

— Спасибо, — говорю. Голос звучит тихо, но уверенно. Я слышу себя — и не узнаю.

— Я обязательно схожу.

Он смеётся. Низко, с каким-то особенным оттенком, и продолжает есть.

Я снова беру вилку.

До конца ужина я не умру. Я не сломаюсь и отыграю эту роль. А потом… потом как-нибудь выживу.

Когда ужин заканчивается, я всё ещё я, и я жива и невредима, насколько это возможно. И это, наверное, самое главное.

Я встаю из-за стола на чуть подогнувшихся ногах, но не подаю виду. Улыбаюсь, благодарю за ужин.

Как будто здесь хоть что-то настоящее.

Поднимаюсь наверх, не оглядываясь. Не спрашиваю, идёт ли он следом. Не хочу знать. Лучше жить в иллюзии, хотя бы несколько минут.

Ванная, тёплая вода, звуки капель — всё это помогает. Я стираю остатки ужина с лица, остатки вечернего ужаса с глаз, и долго смотрю в зеркало.

Передо мной — я.

Целая. Без новых следов на коже.

Это уже победа.

Потом — спальня. Я ложусь в постель, укрываюсь с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить меня от всего на свете. И медленно отпускаю напряжение. Мышцы перестают дрожать, сердце бьётся чуть ровнее.

Он не заходит.

И это, как ни странно, утешает.

Я лежу, смотрю в темноту и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время засыпаю не от усталости, а потому что мне позволено. Конечно, мысль о Михаиле никуда не исчезает. Она колет изнутри, как заноза: липкая, тревожная, злая. Но, по крайней мере, некоторые время в отсутствии мужа не будет боли. Его “любовь” не будет оседать у меня на лице синяками.