Укоренение. Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку - Вейль Симона - Страница 1

© Петр Епифанов, перевод, составление, предисловие, вступительные заметки, примечания, 2025

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2025

© Издательство Ивана Лимбаха, 2025

В декабре 2023 года поэт Антон Азаренков обратился ко мне с вопросом, читал ли Иосиф Бродский Симону Вейль, и если да, то высказывался ли как-либо по этому поводу. К вопросу побудили некоторые мотивы в стихах Бродского, написанных в первые годы после отъезда в США: нечто в них показалось Антону близким религиозным воззрениям Симоны. Я и сам еще в первом издании книги своих переводов из Вейль отмечал удививший меня момент переклички с ней в «Сретении» Бродского (1972) [1]. Тем не менее я ответил Антону, что о действительном знакомстве Бродского с наследием Симоны ничего не знаю. Но после получасового поиска в интернете я набрел на свидетельство Дженнифер К. Дик, в 1989–1993 годах слушавшей лекции Бродского в Маунт Холиок Колледже (штат Массачусетс) [2]. Она приводит по памяти список важных книг, которые поэт настоятельно рекомендовал к прочтению своим студенткам (в Маунт Холиок учатся только девушки). Под первым номером в списке значится «Укоренение», последняя большая работа Симоны Вейль [3]. Для меня это было настоящим сюрпризом, о котором я тут же сообщил Антону. Я никогда не думал прежде, что взгляды Симоны Вейль в целом могли вызывать у Бродского интерес и симпатию; в особенности трудно было предположить такой интерес к «Укоренению», чьи идеи сильнейшим образом расходятся со многими базовыми принципами современного западного общества, да и по форме и способу изложения книге «очень не для всех», как говорит еще один мой добрый знакомый, многолетний член «Ассоциации друзей Симоны Вейль», Жан Пьер Видаль [4]. И однако – вот живой факт, который, как мне кажется, может сообщить нечто не совсем очевидное и о самом Бродском.

Среди высоко оценивших эту книгу и оставивших о ней сочувственные отзывы есть и другие, отнюдь не менее известные, имена.

Альбер Камю, сделавший в конце 1940-х – начале 1950-х годов чрезвычайно много для публикации наследия Симоны Вейль, в посвященной ей статье назвал «Укоренение» «одной из самых ясных, возвышенных, прекрасных книг, написанных за весьма продолжительное время о нашей цивилизации», добавляя, что «эта суровая книга, написанная с подчас пугающей отвагой, безжалостная и в то же время удивительно взвешенная, книга подлинного и очень чистого христианства, преподает урок, подчас горький, но редкостно высокий по мысли» [5]. В тексте его предисловия к первому изданию (впрочем, так и не напечатанного) читаем:

«В „Укоренение“ вошли многие ключевые мысли, без которых не понять Симону Вейль. Но эта книга – по-моему, одна из самых важных среди вышедших после войны книг – еще и проливает яркий свет на то забытье, в котором тонет послевоенная Европа. Вероятно, был нужен разгром, последовавший за ним маразм и молчаливое раздумье, которому в те сумрачные годы предались все, чтобы до такой степени несвоевременные мысли, суждения, опрокидывающие столько общих мест и не желающие знать о стольких предрассудках, смогли зазвучать среди нас в полную силу. <…> Я не могу представить себе возрождение Европы без отклика на запросы, сформулированные Симоной Вейль в „Укоренении“. В этом – значимость ее книги. И если говорить о ее посвященном справедливости труде всю правду, то некая тайная справедливость рано или поздно поставит эту книгу в первый ряд, от чего ее автор упорно всю жизнь отказывался. <…> Величие силой чести, величие без отчаяния – вот в чем достоинство этого автора. И в том же опять-таки его одиночество. Но на этот раз – одиночество предтеч, исполненное надежды» [6].

Томас С. Элиот, один из наиболее значительных европейских поэтов ХХ века, в своем предисловии к английскому переводу «Укоренения» писал:

<После прочтения этой книги> «я увидел, что должен попытаться понять личность автора; и что перечесть и раз, и два ее работу с начала до конца необходимо для этого медленного движения к пониманию. В попытке понять ее не следует отвлекаться – как это очень часто бывает при первом прочтении – на мысли о том, в какой степени и в каких пунктах мы с ней согласны или нет. Мы должны просто раскрыться перед личностью женщины гениальной, близкой к той гениальности, что свойственна святым. <…> Я не могу представить себе кого-то, кто согласился бы со всеми ее воззрениями или не восстал бы с жаром против некоторых из них. Но согласие и отвержение – второстепенны; важно найти контакт с этой великой душой. Симона Вейль была из людей, способных стать святыми. Как иные из достигших этого состояния, она должна была преодолеть бóльшие препятствия и обладать бóльшей силой для их преодоления, чем прочие люди. Потенциальный святой может быть очень нелегким человеком; подозреваю, что временами Симона Вейль бывала невыносимой. То тут, то там в книге нас поражает контраст между почти сверхчеловеческим смирением и тем, что выглядит как почти возмутительное высокомерие. <…> Но вероятнее, что ее мысль столь интенсивно проживалась ею, что отказ от какого-то мнения требовал изменений во всем ее существе: процесс, который не мог проходить безболезненно <…>. И особенно в молодых и в таких, кто, как Симона Вейль, кажутся лишенными чувства юмора, самомнение и самоотречение могут иметь между собой столь близкое сходство, что мы рискуем ошибочно принять одно за другое».

Это – о личности автора, а завершая обзор самого сочинения, Элиот резюмирует:

«Эта книга принадлежит к той категории пролегоменов к политике, которые редко читают политики, а большинство из них навряд ли поймет или сумеет применить. Такие книги не оказывают влияния на актуальное течение дел; до мужчин и женщин, уже вовлеченных в политическую карьеру и уже приучивших себя к жаргону базарной площади, они всегда доходят слишком поздно. Это одна из книг, которые следует изучать молодым, прежде чем они утратят досуг, а их способность к мышлению будет уничтожена в суете избирательных кампаний и законодательных ассамблей; одна из книг, чье влияние – как мы можем лишь надеяться – сделается видимым в состоянии умов уже другого поколения» [7].

В сочувственных, а иногда и восторженных отзывах на книгу, как правило, отмечался живой христианский дух и явственно различимое веяние того, что многие, подобно Элиоту, не колебались называть святостью. Да, послевоенная эпоха после всех пережитых ужасов нуждалась в вере, в облегчении совести, в живых примерах верности правде, чистоты и святости. Cреди писавших о Симоне в столь возвышенном тоне преобладали авторы, годившиеся ей в отцы: философы Ален (наст. имя Эмиль Шартье, 1868–1951), Габриэль Марсель (1889–1973) и Мишель Александр (1888–1952), уже упомянутый Томас С. Элиот (1888–1965), нобелевский пауреат Андре Жид (1869–1951) и другие. Образ молодой самоотверженной чтительницы Истины, идущей своей одинокой тропой, не преклоняя слуха к оглушительным лозунгам противоборствующих партий и пальбе военных лагерей, давал этим много видевшим и много передумавшим людям надежду на будущее. У нашего времени, одержимого тотальным плюрализмом (я говорю, конечно, о западном мире), такие слова, как «истина» и «святость», скорее способны вызвать отторжение, а слово «нежность», одно из важнейших в словаре Симоны, сегодня с трудом представимо даже в лирической поэзии. Еще на рубеже восьмидесятых и девяностых Бродский, сам отнюдь не любитель подобных слов, рекомендуя Вейль американским студенткам, до некоторой степени рисковал своим авторитетом.