Укоренение. Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку - Вейль Симона - Страница 4

Вместо «прав» Симона предложила обсуждать «потребности человека» и «обязанности по отношению к человеку», набросав их примерный перечень. По ее мысли, их следовало закрепить в документе, который носил бы название «Декларация обязанностей по отношению к человеку». От этого она переходила к главной, по ее мнению, потребности, как бы суммирующей остальные:

Этой теме Симона и посвятит начатый ею в феврале трактат.

Именно отрыв от корней (в том смысле, в котором используется ею понятие «корни») Симона объявляет главной причиной и главным содержанием национальной катастрофы 1940 года. Его же считает она и определяющей тенденцией исторического развития страны, ни много ни мало, с XIII века. Соответственно, новая Франция после освобождения должна проделать обратное движение – «укорениться»; более того, первые шаги укоренения представляются Симоне неотрывными от самого процесса освобождения и в определенном смысле его условиями. Закончив относительно небольшой проект «Декларации обязанностей по отношению к человеку», Симона тут же берется за пространный трактат, который так и будет называться – «Укоренение».

Мне уже приходилось констатировать, что Симона Вейль, о чем бы она ни писала, всегда является мыслителем политическим [23]. По мере работы над переводом «Тетрадей» Симоны, занявшим более семи лет, во мне все более укреплялась мысль, что «Тетради» 1940–1943 годов, лишь крайне редко и осторожно касаясь политических тем, особенно современных, в сущности представляют собой духовно-мыслительный тренинг для будущего политика – такого, каким хочет видеть его Симона. Интересно было представить момент перехода от этих, самых общих, оснований к конкретным политическим задачам, чтобы увидеть, не подвергнутся ли на новом этапе принципы, заложенные в «Тетрадях», интеллектуальному снижению. Изучая «Укоренение» вслед за марсельскими и нью-йоркскими «Тетрадями», за лондонскими статьями зимы – весны 1943 года, я вижу в нем конденсацию всего мыслительного опыта предшествующих лет. Эта мысль устремлена, как пишет Симона, к абсолютному Благу, «живущему вне этого мира»; при этом Симона исповедует, что лишь дела человека в земном мире делают стремление к Благу реальностью. Политика для нее есть взгляд, обращенный на себе подобных, в поиске абсолютного Блага.

Сообразно такому пониманию, пытаясь мыслить «чистое благо» на самых разных уровнях, Симона ведет свое исследование сразу по нескольким линиям. Прояснение христианской вести – как понимает его она – неразделимо для нее с прояснением этических основ цивилизации, и из того и другого кристаллизуются конкретные предложения социально-политических реформ. Такую целостность подхода к устроению жизни легко принять за дилетантское смешение совсем разных вещей, но для Симоны они не являются разными.

Мыслимый Симоной политик, адресат и невидимый герой ее трудов – не мудрец, сидящий на троне или удостоенный права советовать сильным мира. Не философ из «Государства» Платона, поручающий воплощение своих высоких предначертаний кастам исполнителей. Он пахарь и строитель, мыслитель и поэт, воин в момент опасности. Он сочетает в себе евангельское «кто хочет между вами быть бóльшим, да будет вам слугою» [25] с рыцарской верностью и честью, греческое благоговение перед мерой во всех вещах с индуистским «отречением от плодов действия» [26]. Он любит до сострадательной боли жизнь и всё живое, как любит женщина, одаренная сильным материнским инстинктом [27], и как любит творец-художник, подобный Моцарту или Пушкину.

И не должно удивлять, что размышления о политических и социальных проблемах непринужденно перетекают у Симоны в рассуждения теологические или эстетические, что в ее политический словарь входят – и занимают в нем важнейшее место – такие непривычные для этой области термины, как «благодать», «любовь», «красота», «поэзия» и «нежность».

Любовь к земной реальности, озаренная светом реальности высшей, – вот чем хочет вооружить Симона своего политика по контрасту с теми вершителями людских судеб, кого она называет сновидцами, силой и обманом навязывающими народам собственные грезы [28].

Но как найдется в человеческой истории – такой, какой мы знаем ее со времен фараонов до сего дня, – место для действия людей, которых ждет Симона? В 1943 году ей дал надежду на это тонкий момент между началом пробуждения самосознания народа в порабощенной стране и ее военным освобождением. Надежда не сбылась, и сегодняшняя Франция, конечно, намного дальше от самых минимальных шагов в сторону «укоренения», чем та, межвоенная, к которой Симона обращает так много горьких слов. Придет ли когда-либо новый такой момент, – или же ее труду предстоит остаться собранием зорких наблюдений, оригинально-глубоких, а порой и очень спорных оценок и неприложимых к жизни проектов?

Представляется принципиально важным рассматривать «Укоренение» в тесной связи с «Тетрадями» и статьями 1940–1943 годов – прежде всего, посмертно включенными в сборник «Ожидание Бога» [29]. Не осмыслив характера этой связи, трудно понять, почему, например, Симона посвящает завершающую часть работы (памятуя о незаконченности трактата, мы можем назвать ее завершающей только условно) полемике с «римским» понятием о Божественном Провидении. Статья Симоны «Формы неявной любви к Богу» [30] и ее пространное письмо к о. Мари-Алену Кутюрье [31] кое-что проясняют, – а именно то, что все ее общественно-политические, цивилизационные проекты по сути религиозны. Пересоздание европейской цивилизации она считает возможным не иначе как только в связи с новым прочтением христианской вести. Предлагаемый ею способ изложен достаточно подробно в статьях и записях 1941–1942 годов; остаются непроясненными лишь конкретные формы религиозной жизни, в которые может это прочтение отлиться. Именно поэтому последние полтора года жизни Вейль так упрямо стучалась в двери католической церкви. Она была уверена во всемирной важности того, что ей открылось, и хотела донести это до мира через единственную Церковь, сохранившую, как она считала, при всех огромных недостатках и даже пороках, сознание всемирной природы своей миссии.

Таким образом, в том, чтобы «укоренение» начало становиться реальностью, решающее значение принадлежит религиозной идее, овладевающей сердцами.

Болезнь потери корней, чрезвычайно углубившаяся за восемь десятилетий, сегодня лежит в основе бедственных, кровоточащих, подчас кажущихся неразрешимыми ситуаций в самых разных концах мира: в центре Европы, на Ближнем и Дальнем Востоке, практически во всей Африке… Та же болезнь, со множеством застарелых и новых осложнений, представляется мне основным диагнозом моей родной страны. В каждом из этих случаев указать пути выхода той или иной цивилизации из тупиков на новый уровень, как полагаю я вслед за Симоной Вейль, способно только обновленное религиозное вдохновение. Ради того, чтобы и мои соотечественники могли задуматься над такой постановкой вопроса и найти, каждый в собственном сердце, на него ответ, и предпринят этот скромный труд переводчика.