Выбери любимый жанр

Рай. Потерянный рай. Возвращенный рай - Мильтон Джон - Страница 24

Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта:
24

Книга девятая

Содержание

Сатана, который обошел всю Землю, обдумывая свой коварный замысел, возвращается ночью под видом тумана в Рай и входит в спящую змею. Адам и Ева утром идут на свою работу, которую Ева предлагает распределить по разным местам, так чтобы каждый работал отдельно. Адам не соглашается, ссылаясь на опасность: Враг, о котором их предупредили, может покуситься на нее, встретив ее одну. Ева, не желая, чтоб на нее смотрели как на недостаточно сильную, настаивает на своем уходе, так как ей хочется испытать свою силу. Адам в конце концов уступает. Сатана находит ее одну, с хитростью приближается, сперва смотрит на нее, потом заговаривает, превознося Еву усердной лестью над всеми созданиями. Ева, удивляясь, что змея разговаривает, спрашивает, как она научилась человеческой речи и достигла такого разумения, которого прежде не имела. Змея отвечает, что приобрела речь и разум, вкусив от одного из деревьев в саду. Ева просит привести ее к этому дереву, которое оказывается запрещенным Древом познания. Змея, осмелев, посредством разных уловок и уговоров побуждает ее наконец съесть плод. Ева, которой вкус плода понравился, некоторое время раздумывает, сообщить ли об этом Адаму или нет, но наконец приносит ему плод и рассказывает, кто убедил ее отведать плода. Адам, сперва ужаснувшись, но видя, что она погибла, из любви решается погибнуть вместе с нею; утешая себя мыслью, что опасность не столь уж велика, он также съедает плод. Действие плода на них обоих; они стараются прикрыть свою наготу, затем начинается ссора между ними; они обвиняют друг друга.

Конец теперь моим повествованьям
О том, как Бог иль Ангел был в гостях
У человека, с ним в кругу семейном
Приветливо сидел, обед с ним сельский
Делил, беседу долгую с ним вел
И возраженья милостиво слушал!
Трагический отныне тон придать
Своей я песни должен: осквернился
Преступным недоверьем человек,
Вовлекся он в мятеж и непокорство;
А Небо отвернулось от него,
Ему и чуждым стало, и враждебным,
Разгневалось и, карою грозя,
Произнесло над ним свой суд правдивый,
И этот мир юдолью горя стал,
И Грех в нем со своею тенью, Смертью,
И скорбный вестник Смерти,
Нищета, с тех пор живут. Печальная задача –
Рассказывать об этом! И однако,
Не меньше героического в ней,
Чем в повести о том, как гнев Ахилла
Преследовал бегущего врага[133]
И трижды обежал вкруг стен троянских,
Иль как ярился Турн[134] из-за невесты
Утраченной, Лавинии своей,
Иль как Нептун был гневен, иль Юнона
Вредила грекам и Цитеры[135] сыну;
Лишь смог бы я рассказ свой изложить
Достойно вещих слов моей великой
Небесной покровительницы Музы,
Которая приходит по ночам
Без просьб моих и в грезах мне диктует
Стихи несочиненные мои!
Не сразу я избрал предмет для этой
Поэмы героической моей,
И поздно приступил я к исполненью!
Не склонен был я по своей природе
Описывать войну –  предмет, который
Единственным доныне почитался
Достойным героических поэм;
Считалось высшим мастерством поведать
В крикливых, утомительных словах,
Как сказочные рыцари рубились
В сраженьях фантастических; а твердость
Долготерпенья, мучеников доблесть
Не находили для себя певца;
Ристалища описывались, игры,
Вооруженье пышное, щиты
С девизами причудливыми, кони,
Их украшенья, сбруя, чепраки,
Наряд бойцов в турнирах, поединках,
Роскошные придворные пиры,
Прислуга их, лакеи, сенешали –
Ничтожные предметы для искусства,
Которых описание не может
Значенья героического дать
Ни действующим лицам, ни поэме!
Не мастер я на эти описанья
И не люблю их; выбрал я предмет,
Сам по себе высокий и способный
Мое возвысить имя, если век
Чрезмерно поздний, иль холодный климат,
Иль годы крылья духа моего
Не сломят, –  и легко б они сломили,
Будь эта песня только от меня,
А не от той, чей сладкий голос ночью
Слова ее нашептывает мне!
Уж солнце село; быстро закатился
За ним и Геспер[136], яркая звезда,
Что сумерки земле с собой приносит, –
Посредник краткий между днем и ночью, –
От края и до края горизонт
Обволокла уж полусфера ночи,
Когда вернулся к Раю Сатана,
Бежавший от угрозы Гавриила,
Обдумав зрело свой обман коварный,
Направленный к паденью человека.
Презрев все то, что самому могло б
Ему грозить, бесстрашно он вернулся.
Бежал он ночью, в полночь и пришел,
Всю землю обойдя, остерегаясь
Явиться днем, с тех пор как Уриил,
Правитель солнца, раз его заметил
И Херувимам, что у райских врат
Держали стражу, дал предупрежденье.
Гонимый беспокойством с той поры,
Он семь ночей во тьме блуждал в пространстве;
По кругу равноденствия[137] он трижды
Прошел; четыре раза весь путь ночи
От полюса до полюса свершил,
И каждый пересек притом колурий[138],
И на восьмую ночь пришел назад
И в стороне, лежавшей против входа,
Где стража херувимская была,
Себе лазейку тайную наметил.
То было место (ныне нет его,
Хотя не время сгладило то место,
А грех), где Тигр потоком в глубь земли
Уходит быстро у подножья Рая,
Чтоб показаться вновь у Древа жизни.
Нырнул с рекою вместе Сатана
И с нею вместе вышел он в тумане
И места, где бы спрятаться, искал.
Он обошел все море и всю землю,
Прошел он от Эдема через Понт
К болоту Меотийскому[139]; за Обью
Он был, и Южный полюс посетил,
И от Оронта[140] к западу промчался
До Дарии[141], к пределам океана,
Оттуда же к стране, где Инд и Ганг
Текут; бродя по всей земле, усердно
И тщательно он изучал всех тварей,
Чтоб высмотреть, которая из них
Могла б служить его всех лучше козням,
И наконец нашел он, что змея –
Хитрейшее из всех земных животных.
И вот он, после долгих размышлений,
Сомнений, колебаний многократных,
К решению пришел, что эта тварь
Является удобнейшим сосудом,
В который влить он может свой обман;
Что он, войдя в змею, всего скорее
От самых зорких глаз закроет мрачный
Свой замысел; что все змеи уловки
Не будут подозрительны: припишут
Ее природной хитрости все то,
Что в прочих тварях дьявольским внушеньем
Казаться бы могло, превосходя
Обычный ум животных. Так решил он,
Но прежде в скорбной жалобе излил
Печаль свою и злобную досаду:
«Как ты, Земля, подобна Небесам!
Быть может, даже лучше их! Обитель,
Достойная богов, сотворена
Второю мыслью, вновь преобразившей
Все старое! Не заменил, конечно,
Бог лучшее Свое созданье худшим!
Земное небо ты, и вкруг тебя
Другие небеса сияют ярко
Служебными лампадами тебе,
Лишь для тебя весь свет свой изливают,
Лишь ты одна –  предмет и средоточье
Священного влиянья их лучей!
Как в Небесах центральная Бог сила
И вкруг распространяется на все,
Так в центре ты стоишь, и отовсюду
Дары светил стекаются к тебе.
В тебе, не в них находит проявленье
Вся сила их в лице деревьев, трав
И ряда постепенного созданий
Одушевленных, ростом, чувством, смыслом
Различных, и, всех выше, в человеке!
С каким бы наслажденьем по тебе
Я странствовал, когда бы радость видеть
Мог в чем-нибудь; как любовался б я
Твоих долин и гор приятной сменой,
Равнинами, реками и лесами,
То сушею, то морем, берегами
Лесистыми, красой утесов, гротов!
Но нет мне в них убежища нигде!
Чем более веселья вкруг я вижу,
Тем более страдаю я внутри,
Противоречьем горестным снедаем:
Все доброе, что вижу я, –  мне яд,
И в Небесах всего мне было б хуже.
Нет, не ищу жилища я ни здесь,
Ни в Небесах, пока не подчинится
Мне Царь Небесный; не надеюсь я
Несчастным меньше быть, когда достигну,
Чего ищу; вся цель моя лишь в том,
Чтоб и других такими же соделать,
Как я, хотя бы за это на меня
Все злейшие обрушились несчастья.
Своим суровым думам нахожу
Я облегченье только в разрушеньи;
Я должен уничтожить иль привесть
К греху, с собой несущему погибель,
Того, кому на благо это все
Сотворено, с чьей гибелью и счастьем
Все это тесно связано; итак,
Сгублю его, и быстро все погибнет,
И вширь и вдаль разрушится весь мир!
Средь адских сил мне вечной славой будет,
Что я в единый день испорчу все,
Что Он, так называемый Всесильный,
Творил, трудясь шесть дней и шесть ночей;
И ранее –  кто знает, как Он долго
Обдумывал все это, хоть, быть может,
Задумал это Он лишь с той поры,
Как я в ту ночь освободил от рабства
Бесславного едва ль не половину
Всех Ангелов и разредил толпу
Поклонников Его; и вот из мести
Иль чтоб пополнить убыль слуг своих,
Решился Он (затем ли, что иссякла
Былая сила в Нем и уж не мог
Он Ангелов создать, коль скоро все мы
Им созданы, иль чтоб тем больше нас
Унизить) вместо нас создать иное
Творенье из земли и одарить
Его, из столь презренного начала,
Дарами Неба, взятыми у нас!
Что Он решил, то вскоре Он исполнил:
Он человека сотворил и в дар
Ему –  весь этот мир великолепный,
И землю Он ему в жилище дал,
Его над нею сделав господином,
И –  о негодованье! –  отрядил
К его услугам Ангелов крылатых,
Слуг пламенных, дабы его хранить
Здесь, на Земле! Пред этою их стражей
Дрожать я должен, избегать ее
И, кутаясь тайком в туман полночный,
Здесь в темноте скользить и пробираться
Сквозь все кусты, чтоб, спящую змею
Найдя, в ее извивах тесных скрыться
И замысел мой мрачный пронести.
О гнусное паденье! Я, который
Стремился высшим быть среди богов,
Ютиться принужден в животной твари,
Смешать с животной слизью, воплотить
В животное ту сущность, что стремилась
Божественным стать высшим существом!
Но ради честолюбья, ради мести
На что не снизойду я? Тот, кто хочет
Возвыситься, порой спускаться должен
Настолько же, насколько воспарял;
Он должен ждать, что рано или поздно
Он злейшим униженьям подпадет.
Месть, сладкая сперва, падет, я знаю,
Со временем тем горше на меня;
Но пусть! О том я думать не желаю;
Поставил твердо целью я себе,
Что, если с Высшим я в борьбе не сладил,
Так отомщу тому, кто вслед за ним
Во мне всех больше зависть вызывает, –
Ему, любимцу новому Небес,
Ему, досады сыну, человеку,
Искусно сотворенному из глины,
Кого воззвал Создатель, нам назло,
Из праха. Зло за Зло –  нет платы лучше!»
И он пополз сквозь мокрый иль сухой
Кустарник, под личиною тумана,
В своих полночных поисках змеи.
И вскоре он нашел ее: свернувшись,
Она лежала в несколько кругов,
В средине коих голова торчала,
Полна тончайших хитростей; не в яме
Она ютилась, не в пещере мрачной:
Безвредная пока, она спала
Открыто на траве, –  не опасался
Ее никто, и никого –  она.
И Дьявол в рот ее вошел и вскоре,
Ее умом животным, в голове
Иль в сердце, завладев, разумной силой
Его снабдил, но сна ее притом
Он не прервал и утра ждать остался.
Когда забрезжил свет святой в Эдеме
Над влажными цветами, фимиам
Свой утренний струившими, все твари
От алтаря великого Земли
Безмолвную хвалу свою послали
Создателю, Ему наполнив ноздри
Ее благоуханьем благодарным.
От сна восстала и чета людей
И голос свой хвалебный съединила
С безмолвным хором тварей бессловесных;
Полюбовались утра красотой
И воздуха благоуханьем сладким
И стали обсуждать они, как лучше
Исполнить им свой все растущий труд.
Громадный сад работы слишком много
Давал для двух работников; и вот
Такую речь держала к мужу Ева:
«Адам, как ни стараемся мы здесь,
За садом, за цветами как ни ходим,
Приятный труд наш совершая, все же,
Пока у нас помощников не будет,
Работа наша будет лишь расти,
Для наших малых сил всегда чрезмерна.
Что днем мы срежем, выпрямим, подвяжем
Как бы в насмешку, в ночь одну иль две
Вновь буйно разрастется, одичает.
Поэтому обдумай, рассуди
О том, что мне на ум пришло недавно.
Разделим труд наш: ты пойдешь туда,
Куда захочешь иль куда потребно,
И жимолость там будешь обвивать
Вкруг дерева иль плющ направишь виться,
А я в той куще розовых кустов
И мирт трудиться буду до полудня.
Когда так близко оба мы с тобою
Работаем друг к другу, то не диво,
Что часто мы меняемся при этом
Улыбками иль взорами, беседу
Ведем всегда о том и о другом;
Поэтому работаем мы мало,
Хоть рано начинаем мы свой труд,
И час еды, не заслужив, встречаем.
Адам на то ей кротко возразил:
«О Ева, о единая подруга,
Которая без всякого сравненья
Милей мне прочих всех живых созданий!
Ты верно рассудила, хорошо
Ты рассчитала, как всего нам лучше
Исполнить труд, назначенный нам Богом.
Хвалю тебя: нет лучше ничего
Для женщины, как знанье домоводства
И добрые советы мужу в нем.
Но наш Господь не так уже нам строго
Труд предписал, чтоб времени не дать
Для отдыха, для пищи иль беседы
(Беседа ведь есть пища для ума)
Иль для того, чтоб мы менялись сладко
Улыбками иль взорами (улыбки
Проистекают также от ума);
Все это недоступно лишь животным,
У нас же служит пищей для любви,
Одной из высших целей нашей жизни.
Бог сотворил нас не на тяжкий труд,
А на приятный, и с разумной целью
Он наслажденье мудро съединил.
Все эти вкруг дорожки и беседки,
Конечно, можем мы с тобой вдвоем
От зарастанья охранять настолько,
Насколько нужно нам гулять, пока
Нам не помогут молодые руки;
Но если постоянные беседы
Тебе уже наскучили, то я
На краткую разлуку согласился б:
Уединенье тихое порой
Приятней нам, чем общество любое,
И после кратковременной разлуки
Тем радостнее встреча. Я о том
Не беспокоюсь –  опасаюсь только,
Чтоб без меня не пострадала ты;
Ты помнишь ведь, о чем предупрежденье
Мы получили, –  знаешь, что за Враг,
Злой и коварный, нашему блаженству
Завидует, утративши свое;
Что он стремится хитрым нападеньем
Повергнуть нас в несчастье и позор.
И он, конечно, где-нибудь таится
Поблизости и жадную надежду
Лелеет порознь нас с тобой найти,
Не смея тронуть нас, пока мы вместе
И помощь можем оказать друг другу,
Он или попытается отвлечь
От Бога нас, иль нам испортить счастье
Супружеской любви, которой он
Завидует всего, пожалуй, больше,
Иль худшее придумает еще.
Не покидай же верного ты друга,
Того, от чьей ты плоти создана,
Кто дать всегда готов тебе защиту!
Там, где грозит бесчестье иль беда,
Всегда всего надежней и приличней
Для женщины –  с своим супругом быть:
Он охранит ее иль с ней погибнет».
Но в девственном величии своем
Ему на это отвечала Ева,
Как будто за любовь свою она
Нежданно неприятность получила,
Приняв суровый, хоть и милый вид:
«О порожденье Неба и Земли
И повелитель всей Земли! Я знаю,
Что мы имеем страшного Врага,
Который хочет нас сгубить; об этом
И ты мне говорил, и я сама
Подслушала, как Ангел, расставаясь,
Сказал тебе: в тенистом я углу
Тогда стояла, возвратясь из сада,
Чуть лишь закрылись вечером цветы.
Но если мы с тобой Врага имеем,
Который нас намерен искушать,
То все ж не ожидала я услышать
Сомненья в твердой верности моей
Тебе и Богу. Дерзкого насилья
Ты не боишься: мы не таковы,
Чтоб умереть иль заболеть могли мы;
Не примем мы его иль отразим;
Итак, боишься ты его обмана,
А это значит то же, что бояться,
Что верность и любовь мою легко
Своим обманом подорвать он может.
Как эта мысль могла тебе прийти,
Адам? Как мог ты дурно так подумать
О той, кого ты так всегда любил?»
Адам ей примирительно ответил:
«Дочь Господа и человека, Ева
Бессмертная! От всякого упрека
И от греха свободна ты! Тебе
Я дал совет не уходить отсюда
Не потому, чтоб мало верил я
В тебя, но чтобы самую попытку
Коварного Врага предотвратить.
Кто искушает, тот, хоть и напрасно,
Бесчестьем низким может запятнать
Того, кого он искусить желает,
Предположив, что искушенья он
Не выдержит, не неподкупна верность.
Ты и сама отвергла б не без гнева,
Не без душевной боли это зло,
Хотя бы враг был над тобой бессилен.
Поэтому превратно не толкуй
Мое желанье отвратить то горе
Иль неприятность от тебя одной,
Когда на нас двоих наш враг, хоть смел он,
Едва ли бы отважился напасть
Иль на меня скорей тогда напал бы.
Не презирай и хитрости его:
Весьма хитер быть должен, чье коварство
Сумело даже Ангелов увлечь;
И помощь друга не считай излишней:
Я под влияньем взора твоего
Всех доблестей приобретаю силу;
Когда ты здесь, я становлюсь умней,
Бодрее, крепче; даже, если нужно,
Телесную я силу проявлю;
В твоих глазах я из стыда, что буду
Я кем-нибудь осилен, побежден,
До крайности все напрягу усилья.
Ужели ж ты в присутствии моем
Подобного в себе не видишь чувства?
И если искушение при мне
Ты выдержишь, не лучшее ль то будет
Свидетельство о доблести твоей?»
Так говорил Адам, как муж семейный,
В заботе о супружеской любви.
Но Ева, находя, что слишком мало
Он ценит верность честную ее,
С настойчивостью милой возразила:
«Ужели ж наш удел –  всегда так жить
В осаде тесной вражеской, не в силах
Поодиночке отразить Врага,
Страшась его насилья иль коварства?
Все страх беды –  какое ж счастье тут?
Но ведь беда еще не грех: обиду
Наносит дерзкий Враг нам только тем,
Что нашу верность смело презирает;
Бесчестья в этом нет нам: на него
И обратится все его прозренье;
Так что ж его бояться и бежать?
Скорее нам двойною честью будет,
Когда его предположенье ложным
Окажется: мы в этом мир найдем,
Благоволенье Неба, для себя же
Уверенность в себе. Притом что значит
Вся наша верность, доблесть и любовь,
Коль скоро мы ее не испытаем
Без посторонней помощи, одни?
Не будем же подозревать, что наше
Блаженство столь несовершенным сделал
Творец наш мудрый, что, вдвоем иль нет,
Мы вечно все ж в опасности. Непрочно
Блаженство это наше, если так,
И Рай –  не Рай, когда он так опасен».
Адам на то ей пылко возразил:
«О женщина! Все сделал и устроил
Бог безупречно; творческой рукой
Не мог Он ничего несовершенным
Иль не вполне достаточным оставить,
А человека –  менее всего;
Так и блаженство наше безопасно
От внешней силы. Но лежит опасность
Внутри самих нас, в области сил наших!
Противу воли собственной своей
Вовеки человек не пострадает;
Но волю Бог свободную нам дал;
Что разуму послушно, то свободно;
А разум –  справедливым сделал Он,
Но повелел ему быть осторожным
И бдительным, чтоб кажущимся благом
Не соблазниться и не побудить
К чему-нибудь неправому, внушая
Обманутой им воле сделать то,
Что Господом запрещено нам строго.
Поэтому совсем не недоверье,
А нежная любовь меня влечет
Остерегать тебя; и точно так же
Прошу тебя остерегать меня!
Мы крепки, но мы можем ошибиться;
Возможно, что наш разум повстречает
Какой-нибудь, украшенный врагом,
Предмет блестящий и, врасплох застигнут
Впадет в обман, забыв всю осторожность,
Которую Господь нам завещал.
Так не ищи ж нарочно искушенья –
Его всего нам лучше избегать;
И лучше бы тебе со мной остаться,
А искушенье к нам само придет,
Без поисков. Коль хочешь постоянство
Свое явить, яви сперва покорность;
Кто твердости твоей при искушеньи
Не испытал, как может утверждать,
Что ты ему противостать способна?
Когда же ты уверена, что если
Не будем искушенья мы искать,
То нас оно скорей врасплох застанет,
Тогда иди, затем что, против воли
Оставшись здесь, тем более ты будешь
Отсутствовать. Иди в своей природной
Невинности; надейся на себя
И доблесть всю свою, сбери все силы:
Свое Бог сделал –  сделай ты свое».
Так патриарх людей сказал; а Ева,
Упорствуя, хоть и с покорным видом,
На то ему промолвила в ответ:
«Итак, согласен ты, хоть осторожность
Советуешь, –  в особенности вижу
Я это из твоих последних слов,
Что искушенье, если мы не будем
Искать его, врасплох застать нас может.
Тем более охотно я иду;
Не думаю притом, чтоб Враг столь гордый
Ко мне, слабейшей, к первой подошел:
Тем с большим он позором отступил бы».
Сказавши это, из руки супруга
Она освободила нежно руку
И, будто нимфа Делии[142], легка,
Как ореада[143] иль дриада[144], быстро
В кусты порхнула; Делии самой
Она была, однако, грациозней
И величаво, как богиня, шла,
Но без колчана и без стрел, имея
Садовые орудья лишь с собой –
Продукт искусства грубого, простого,
Не знавшего огня, иль, может быть,
Их принесли ей Ангелы в подарок.
Подобною Палесе[145] иль Помоне
В красе своей являлася она –
Помоне, убегавшей от Вертумна[146],
Иль молодой Церере, Прозерпину
Еще от Зевса не зачавшей. Муж
Следил за нею долго пылким взором,
Желая, чтоб осталася она,
И повторяя просьбы возвратиться
Как можно поскорее; а она
На это каждый раз ему сулила
К полудню вновь уже в беседке быть
И все там приготовить для обеда
И сна послеобеденного. Ах,
Несчастная, обманутая Ева!
Возврата нет тебе, другой исход
Тебе грозит! Ты с этого мгновенья
Не будешь больше сладкого иметь
Обеда, ни здорового покоя!
Уж меж цветов душистых и кустов
Тебя погибель ждет с коварством адским,
Дабы пресечь тебе твой путь беспечный
Иль отпустить назад тебя, лишив
Невинности, и верности, и счастья!
Уже с рассвета, в образе змеи,
Пустился Враг на поиски повсюду
Четы, еще единственной, людей,
В которых род людской весь заключался,
Наметив их добычею себе.
Искал во всех полях он и беседках,
Во всех местах красивейших бродил,
Где ради удовольствия сажали
Они растенья разные, –  искал
Обоих, но мечтал, удачи ради,
Без мужа Еву повстречать, –  на это
Однако, не надеясь как на редкость.
Вдруг видит он, что выше всех надежд
Сбываются его желанья: Ева
Стоит в кустах одна, окружена,
Как облаком, цветочным ароматом,
Наполовину скрытая в ветвях
Меж ярких роз цветущих, поминутно
К ним нагибаясь, чтобы поддержать
Цветы, которых пестрые головки –
Пурпурные, лазурные, златыми
Усеянные крапинками, –  вяло
Висели вниз на тонких стебельках:
Заботливо она их поднимала,
Стеблями мирт подвязывая их, –
Сама цветок прекраснейший, беспечно
Забыв себя и от опоры лучшей
Своей вдали, пред близкой, страшной бурей.
Пошел он к ней навстречу, пробираясь
Сквозь чащу кедров, сосен, стройных пальм,
Виясь меж ними смело, то скрываясь
В густой траве, то выходя на свет
Меж деревец и кустиков цветущих,
Что Ева насадила вдоль ручьев.
Прекрасно было это место Рая –
Роскошнее всех сказочных садов
Ожившего Адониса[147] иль славных
Рощ Алкиноя, где Лаэртов сын
Гостил, иль тех садов, существовавших
Уже не в сказках, где премудрый царь[148]
С прекрасною египетской невестой
Любовные утехи находил.
Враг любовался этим дивным местом,
Но более –  хозяйкою его.
Так, если город густонаселенный
Домов громадой тесной давит нас
И водостоки воздух заражают
И вдруг мы летним утром из него
В окрестности выходим, где ласкают
Наш взор вокруг веселые деревни
И фермы, все нам нравится вдвойне:
И запах трав, и сена ароматы,
Стада коров, и пастбища, и каждый
Вид свежий сельский, каждый сельский звук;
А если мимо легкою стопою,
Как нимфа, дева милая пройдет,
Из-за нее все, что казалось мило.
Для нас еще становится милей,
А более всего –  сама та дева,
И вид ее –  верх радости для нас.
Так и Змея с восторгом созерцала
Цветущий сад, приют прекрасный Евы,
Которая в столь ранний час одна
Трудилась здесь. В красе своей небесной,
Прелестная, как Ангел, но нежнее
И женственней, в невинности своей
И грации во всех своих малейших
Движениях и действиях, –  она
Его коварству страх благоговейный
Внушала, отнимая у него
Решимости всю силу и отвагу.
Он, Зло само, от собственного зла
Как будто отрешился и на время,
Остолбенев, стал добр, обезоружен
От злобы, от коварства и вражды,
От зависти и мстительности. Впрочем,
Ад, что всегда внутри его горел,
Хотя бы в Небесах он находился,
Его восторги скоро прекратил
И возбудил тем злейшие в нем муки,
Чем больше видел он, что не ему
Блаженство уготовано. И, быстро
Собравши весь свой гнев, он подкрепил
Себя злорадно мыслями такими:
«Куда вы, думы, завлекли меня!
Каким волненьем сладким побудили
Забыть, зачем пришел я в этот край!
Нет, не любовь, а ненависть пусть вечно
Кипит во мне; нет, не надежда Рая
Для Ада, не надежда испытать
Здесь радости –  лишь радость все разрушит,
Оставив только радость разрушенья, –
Вот все, что мне осталось! Упустить
Могу ли улыбающийся случай?
Вот женщина –  одна, всем нападеньям
Доступная; муж –  сколько вижу вкруг –
Далек; его скорей бы я боялся:
Умом он выше, мужествен и крепок
И как герой сложен, хоть из земли, –
Небезопасный враг мне; не подвержен
Притом и ранам он, не так, как я.
Так я унижен Адом, так ослаблен
Страданьями в сравненьи с тем, чем в Небе
Я был! Она ж –  божественно прекрасна,
Любви богов достойна; не страшна –
Лишь красотою страх она внушает.
Поэтому не с ненавистью явной
Я к ней теперь приближусь, а под маской
Любви –  вот верный путь ее сгубить».
Так говорил Враг человека, в теле
Змеи сокрытый, злой ее жилец,
И путь свой он направил ближе к Еве –
Не мелкими зигзагами, как прежде,
Не пресмыкаясь низко по земле,
Но на хвосте поднявшись, опираясь
На обороты свернутых кругов,
Которые лежали друг на друге
И поднимали голову его
С гребнём; глаза горели, как карбункул,
Зеленая же шея с золотистым
Отливом возвышалась меж извивов
Спирали, волочившейся в траве.
Красив был вид его; не появлялось
Нигде змеи красивейшей с тех пор:
Ни те, в которых Кадм и Гермиона
В Иллирии когда-то превратились[149],
Ни боги Эпидавра[150], ни змея,
В которую Юпитер превратился,
С Олимпией в Аммоне забавляясь,
Ни та, чей образ принял он тогда,
Когда он славу Рима, Сципиона[151],
Как бог Капитолийский, породил.
Сперва он боком тихо подползает,
Как некто, робко ищущий приема,
Страшась своим приходом помешать,
Иль как корабль у мыса или устья,
Ведомый в гавань штурманом искусным,
Под ветром курс меняет много раз
И паруса то спустит, то распустит, –
Так он кружил извилистым путем,
Играя в изворотах перед Евой,
Чтоб взор ее привлечь; она ж, трудясь,
Хоть шелест листьев слышала, однако
Змеи не замечала по привычке
Не обращать вниманья на зверей,
Пред ней игравших часто и послушных
Ей более, чем стадо превращенных
Цирцеи зова слушалось[152]. Но вот
Он стал смелей и прямо перед Евой
Без зова встал, как бы любуясь ею,
Свой гребень нагибал и выставлял
Блеск гладкой шеи, голову склоняя,
Вилял хвостом, лизал ее следы
И наконец немым тем поклоненьем
Заставил Еву на его игру
Взглянуть. Тогда, обрадован вниманьем
Ее, вдохнул он голос свой змее
И, языком заговорив змеиным,
Так искушенье хитрое повел:
«Владычица, не удивляйся –  если
Способна удивляться ты, сама
Первейшее, единственное диво, –
И это небо кротости, твой взор,
Ты не вооружай досадой гневной
За то, что я дерзаю любоваться
Тобой, забыв благоговейный страх,
Внушаемый тобою и приличный
Особенно в уединеньи этом.
Чудеснейшим являешься подобьем
Ты твоего чудесного Творца!
Любуется тобою все живое,
В дар данное тебе; пред красотой
Небесною твоею с обожаньем
Склоняется, узрев ее, весь мир!
Но в этом месте замкнутом и диком,
Меж грубым
24
Мир литературы

Жанры

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Наши партнеры