Незваный, но желанный - Коростышевская Татьяна Георгиевна - Страница 13

Семен казался потерянным, синие глаза потускнели, он сжимал челюсти, желваки под кожей напряглись, ругательства, пробубненные мне в ухо «жужей» оказались столь чудовищными, что я смутилась. Может, примерещилось?

– Стыдитесь, ваше превосходительство, при дамах…

Прямой как стрела взгляд Семена, его губы пришли в движение, а «жужа» пробасила:

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Понятия не имею, Евангелина Романовна, – протянул чародей глумливо, какие именно мои слова…

Повешенную паузу заполнила «жужа»:

– Не здесь… со мной… неотлучно… придумай…

Потянув картинно носом, я поморщилась:

– Все-то у вас, ваше превосходительство, не по-людски, а, напротив, по-чародейски. Сызнова магичите?

– И в мыслях не имел!

Изобразив недоверие, я обратила взгляд к Давилову, тот растерянно пожал плечами, посмотрела на Гриню, всхлипнула, вздохнула:

– Евсей Харитонович, кроватку мне походную, пожалуй, в казематах установите, в тех апартаментах, что для себя господин Крестовский облюбовал. Потому как зловредные колдунства проще у источника оных пресекать, означенный источник неустанно контролируя.

– Перфектно, – сказала «жужа».

Мои брови удивленно поползли вверх. Начальство мои паразитные слова использует? А приятно. От приятности этой я даже слегка покраснела, только румянец мой с цветом лика коллежского регистратора Давилова ни в какое сравнение не шел. Я даже подумала, ни апоплексия ли нежданная со служивым приключилась. Но обошлось. Евсей Харитонович утер рукавом глаза и промолвил умильно:

– Какое самопожертвование вы, ваше высокоблагородие, в любви выказываете. Ради господина Волкова на огромные жертвы согласны. Вот она, женщина наша берендийская, ни людей не устрашится, ни молвы, ни чародейства опасного.

Сокрушенный этими моими качествами, Крестовский пробормотал:

– Надеюсь, после пробуждения вашего жениха, Попович, от вашего общества я буду избавлен.

– Уж будьте уверены. – Гордо подняв подбородок, я пошла к выходу, уже у порога запоздало послав спящему красавцу воздушный поцелуй. – Следуйте за мною, ваше превосходительство, у нас труп, возможно, убийство.

Никогда еще на вторых ролях при мне не было столь солидного и чиновного господина. Семен помощника отыгрывал с несколько преувеличенной, на мой вкус, покорностью. Шел в полушаге за плечом, приноравливаясь, оттеснял зевак, а, когда очутились мы в присутственной зале, сдернул со стола папочку-планшет с карандашиком, чтоб лично вести протокол. Это вовсе оказалось лишним, нужный формуляр уже заполнил Старунов, он же отпаивал сейчас лежащего на кресле адвоката.

– Ваше превосходительство! – Хрущ взболтнул в воздухе ногами. – Уж будьте…

– Андрон Ипатьевич, – шеф полюбовался формуляром, – голубчик, что ж вы так убиваетесь, вы же так…

Я подумала, он скажет, «не убьетесь», но Семен ласково подул на чернильные строчки и заканчивать не стал.

Пришлось говорить мне:

– Это дело под моим началом, господин Хрущ. Не возражать! Мы с Семеном Аристарховичем напарники, у нас принято ролями время от времени меняться для лучшего службы несения.

Крестовский новоизобретенному обычаю не удивился, кивнул:

– Именно так. Посему, голубчик, в терем Бобруйских ступайте, передайте вдове и сироткам наши искренние соболезнования. Да велите строго-настрого тела не трогать и никого из дома не выпускать.

– А когда?..

– Завтра, голубчик, все завтра. – Семен зевнул. – Мы, приказные чиновники, тоже люди, а не болваны железные, нам отдых требуется. У вас же, – он ткнул пальцем в протокол, – злодейство обычное, и преступник даже схвачен. Утром на свежую голову… Хотя, ежели надворная советница желает немедленно осмотр произвести, возражать не буду. Но без меня, господа, простите.

Крестовский пошевелил в воздухе пальцами, я картинно принюхалась, глядя со значением на Давилова.

– Воздержусь.

Выпроваживали адвоката толпою. Он возражал, лез драться, плакал, после, уже за порогом, затянул печальную протяжную песню.

– Водкой я его лечил, – признался Старунов, – вот и развезло. Вы, ваше высокоблагородие, водочный дух унюхали?

– Евангелина Романовна, – объяснил Семен дружелюбно, – носом чародейства осязает. Такой бесценный талант. А что там с кроватью? Ложе с посторонней мне барышней я делить не намерен.

Зевок он прикрыл ладонью, кольцо его блеснуло, я подняла руку ответным блеском:

– И не мечтайте даже, ваше превосходительство, при моем женихе…

Давилов возбужденно шептал на ухо Ивану, объясняя непростую ситуацию. Я посмотрела на Семена.

– Молодец, – сказала «жужа», – до камеры продержись.

И сразу после, дуэтом с баритоном Крестовского:

– Позвольте ручку, барышня Попович, перстень ваш обручальный рассмотреть.

Ладошку мою взяли, потискали, провели большим пальцем по жилке на запястье, от ласки я обычно расслабленно млела, поэтому поспешила отдернуть руку:

– Полюбовались?

– Это гербовый перстень.

– Знаю.

Подчиненные удалились тихонько, вскоре из-за стены донесся шум передвигаемой мебели.

– Ты ранена? – сказала «жужа». – Если да, кивни.

Я покачала головой.

– Григорий Ильич аристократ…

– Кровь твоя? На подоле.

Опять мотнула:

– … древнего боярского рода.

– Великолепная партия для вольской бесприданницы, – присоединился Крестовский.

– Не завидуйте, будет и вам пара по уму и сердцу. – Кольцо его покоя мне не давало, поэтому и продолжила. – Или, ах, нашлась богатая вдовушка столичному чиновнику под стать?

Давилов со Старуновым протащили через залу какие-то палки.

– Геля… – артефактик интонаций не предавал, так что вполне может быть, «Геля» было с вопросом. – Ты ревнуешь…

Я кивнула и встретила восторг в сапфировых глазах чародея.

– Девочка… Любимая…

Как же мне в этот момент стало стыдно. Он верен мне, Семушка мой львиногривый, а я… Эх, я.

В камеру нас с Крестовским сопровождали как какую-нибудь королевскую чету к первой брачной ночи коллежский регистратор с письмоводителем. Семен пропустил меня вперед, пожелал служивым сладких снов, закрыл дверь, задвинул в пазы новый внутренний засов и, обернувшись ко мне с улыбкой, протянул раскрытую ладонь.

Положив в нее «жужу», я отшатнулась от объятий, попятилась, дождалась, пока чародей приладит себе артефакт и четко проартикулировала:

– Ты прежде знать должен. Волков… я с ним целовалась… и ночь провела даже… и… прости…

– Располагайтесь, Евангелина Романовна, – сказал Семен с абсолютно каменным лицом, толкнул меня к постели, сел рядом и, повернувшись вполоборота, вернул «жужу» мне.

– Почему кровь? С кем ты сражалась?

Артефакт сызнова сменил носителя. Так мы и говорили, в полной тишине обмениваясь «жужей». Я рассказала о подсмотренном на перроне разговоре, о крысе-Федоре, о покалеченном мною корнете, показала дудочку. Он похвалил, сказал, что весь город напичкан какими-то следящими артефактами, природу которых он до конца не понял, но она явно не человеческая, а навья.

– Нас могут видеть? – испугалась я.

– Здесь, нет, – Семен кивнул на стол. – Всевидящее око, Блохин прекрасно этот фокус использовать придумал. Слышать могут, кажется, везде.

– Это плохо.

– Ну давай теперь над этим сокрушаться. Зачем ты вернулась?

– Потому что сыскарь и твой друг. Спину прикрою, если нужно.

– Понятно… Тянем время и ждем нападения. Убийство купца… вовремя как, будь я склонен к сочинительству, непременно бы злую направляющую руку в этом увидал. Нет, Геля. Бобруйский абсолютно с нашим делом не связан.

– Да как не связан? Барин! И все прочее…

Крестовскому пришлось насильно вталкивать мне в ухо «жужу», так я разгорячилась.

– Попович, ты всегда злодеем сначала женского обидчика назначаешь. Бобруйский, может, свою семью и тиранил, но не он здесь «крысиный король». А хорошо, кстати, придумала – «крысиный король».

– Им чародей нужен! Ты! Зачем ты вообще сюда приехал? Почему не Мамаев?