Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 10

Мальчик велел людям срубить дерево, принести на участок, поработал топором, рубанком — получилась мебель, поставил мебель в дальней комнате. А что осталось от дерева, пустил на дрова — топить жаровню зимой. И вот, Мальчик топил жаровню. В дверь тихонько постучали. День был морозный, даже земля потрескалась от холода. Трещины расползались по неживой земной тверди и грунтовой дороге, точно червяки или змеи.

Снег падал по желанию своему.

И холод пришел по желанию своему.

И вот, Мальчик грелся у жаровни. Растапливал жаровню изъятыми книгами. Дверь открылась, и вошел Богослов, и увидел, как Мальчик растапливает жаровню толстой книгой под названием «Воскресение». Рядом с жаровней лежали дрова, стопка страниц и половина обложки. И другая книга, французская, — «Красное и черное». Мальчик сидел у жаровни, яркий свет играл на лице его.

— Садись, — Мальчик поднял глаза на Богослова. — Чего стоять. — Подобрал с пола обложку, которую сверлил глазами Богослов, бросил в огонь. По иероглифам красное и черное заплясало пламя. И Стендаль сгорел.

Застыв на месте, Богослов перевел взгляд на обложку «Воскресения» и спросил:

— Ты ее читал?

Мальчик покачал головой:

— Нет.

— А какие тебе книжки нравятся?

— Никакие не нравятся.

— Столько книг… — Богослов шагнул к огню, собираясь сесть.

Мальчик пододвинул ему ногой табуретку.

— Столько книг, — повторил он за Богословом, — за зиму сожгу больше половины. На будущий год все кончатся. — Мальчик вскинул голову, будто вспомнил о чем-то. — Какой у тебя вопрос?

Богослов понял, что пора переходить к делу, беспомощно улыбнулся:

— В отряде у меня красных цветков меньше всех. Тоже хочется заработать себе награду.

Мальчик покосился на Богослова.

— У меня осталось немного книг, — признался Богослов. — Не знаю, на сколько цветков они потянут.

— Смотря по толщине, — ответил Мальчик. — За двести страниц получишь один малый цветок. Наберется тысяча или больше, получишь большой цветок.

— Мои книги ценнее, чем у других, — помолчав произнес Богослов.

— Все равно в огонь пойдут, — сказал Мальчик. — Так что главное, сколько там страниц. Тоненькой книжкой жаровню даже не растопить.

Богослов притих.

— Неси свои книги, — велел Мальчик. — Сам принесешь, получишь награду. Если кто другой их найдет, все цветки ему достанутся. А ты будешь штраф платить.

— Я что подумал, — поднялся с места Богослов. — У меня книги с рисунками, таких рисунков больше нигде не найдешь.

Мальчик глядел на Богослова округлив глаза, точно Богослов сам превратился в рисунок из книги.

— Все равно бумага, гореть будет одинаково.

Богослов ничего больше не сказал. Ушел за книгами. И сразу вернулся. Ведь книги он загодя оставил у двери, а сейчас заходил поторговаться.

Занес в дом желтый пакет, вытащил оттуда несколько книг: один Ветхий Завет, два Новых Завета и книгу со стихами из Библии — вместе такие стихи назывались Псалтирь. Псалтирь была размером с альбом, стихи напечатаны на гладкой блестящей бумаге, с цветными рисунками через каждые несколько страниц. Мальчик посмотрел на книгу, полистал страницы, увидел рисунок с Богом Отцом, с рождением Христа, с Девой Марией, со страстями Христовыми, а еще с крещением Христа и ангелами в раю. Мальчик будто листал детскую книжку с картинками. Увидав пастель с Девой Марией, расплылся в улыбке. Увидав истекающего кровью распятого Христа, вздрогнул. Увидав рождество Сына Божьего, захлопнул книгу.

— За каждые два рисунка, — сказал Мальчик, — получишь по цветку.

Богослов просиял. И стало так. И Богослов унес в казарму сразу пятнадцать цветков. Приклеил цветки над тумбочкой, словно затеплил вереницу негасимых лампад.

Побывали в окружном центре.

Окружной центр далеко. Окружной центр большой. В окружном центре высокие дома, фонари и улицы, по улицам бегают автобусы. Мальчик заявил повышенное обязательство — поставил план собрать пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с каждого му, и в награду Мальчика повезли на собрание в окружной центр, и зал для торжеств в окружном центре оказался в несколько раз больше зала собраний в уездном центре, и почетные цветки — тоже больше. И сделаны из шелка. А шелковые цветки лучше бумажных.

В окружном центре сказали, настало время поставить небо с землей вверх тормашками, начать массовую выплавку чугуна и стали. Бросить все силы на стальное производство.

Сначала на девяносто девятом участке не плавили сталь. Наверху хотели, чтобы участок все силы сосредоточил на выращивании пшеницы и добился урожайности в пятнадцать тысяч цзиней. И еще на просторе старого русла следовало разбить опытное поле и добиться на нем урожайности в двадцать тысяч цзиней пшеницы с му. Чтобы весь народ Поднебесной вострепетал и стройными рядами приехал перенимать опыт.

Но теперь перед участком поставили задачу пробить небо и сотрясти землю, бросить все силы на стальное производство.

Вернувшись из окружного центра, Мальчик не стал объявлять о всеобщей выплавке стали. Мальчик сказал, наверху велели такого-то числа явиться на девяносто первый участок, который в тридцати ли от девяносто девятого. Будут давать представление. Такого-то числа идем смотреть представление. И спросили Мальчика:

— А можно не ходить?

— Можно, — ответил Мальчик, Кто пойдет, получит два цветка. Кто останется, сдаст два цветка.

И все пошли смотреть представление. Рано утром позавтракали. Обед получили сухим пайком, собрались и двинулись на запад. И твердь земная несла поступь строго на запад. Через тридцать ли солнце поднялось на середину неба, и впереди показался девяносто первый участок. Такие же казармы, такая же стена, такие же белые пересохшие солончаки и приподнятые над землей пшеничные поля, на три четверти состоящие из песка. Только одно отличие: у ворот участка, прямо перед солончаковым полем, стояли самодельные подмостки, а рядом с подмостками высились две плавильные печи, сложенные из сырца и глины, похожие на сельские известковые печи или горны для обжига кирпича.

Над подмостками висел лозунг: «Пробьем небо, сотрясем землю, догоним Англию, перегоним Америку!» Колючий строй иероглифов гордо реял на красном полотне. На красном полотне, растянутом между балками навеса. Навес горбился под зимним солнцем. И лучезарный свет покрывал девяносто первый участок позолотой. И люди топтались в позолоте, несколько сотен человек. Из всех окрестных участков. Из девяносто первого участка, девяносто четвертого, девяносто пятого, девяносто седьмого и девяносто восьмого. Больше тысячи человек. Густая толпа. И крестьяне из соседних деревень. Старики, дети, больше тысячи человек, все топтались у подмостков. Деревья тянули к небу репродукторы.

И вот, началось собрание. Первый пункт программы — церемония розжига плавильных печей, приехало начальство сверху, чтобы провести торжественный розжиг. Загрохотали петарды. Под грохот петард печи набили дровами, дрова полили керосином, начальство зажгло огонь. Дрова вспыхнули с треском, пламя взвилось до самого неба. И земная твердь сотряслась от ликующих криков и бурных рукоплесканий. Затем начальство произнесло речь. А третьим пунктом было представление, показывали спектакль. Спектакль, который ставили в главном штабе. Пьеса с сюжетом. Действие развертывалось вокруг преступника, который срывал государственное строительство, — некий профессор, затаивший лютую ненависть к молодой республике. Однажды в окружном центре заявили план собрать восемьсот цзиней пшеницы с каждого му, а профессор сказал, что планировать следует не больше ста восьмидесяти цзиней с му. В окружном центре заявили план собрать пять тысяч цзиней пшеницы с каждого му, а он сказал, что даже двести цзиней пшеницы с одного му можно получить только на орошаемых полях. В окружном центре заявили план собрать восемь тысяч цзиней пшеницы с му, а он сказал, что всю жизнь занимается агрономией и семеноводством и доподлинно знает, что даже в лучших хозяйствах США, Англии, Франции и Германии невозможно добиться урожая в восемьсот цзиней пшеницы с му. И в окружном центре повели с ним борьбу. Приступили к идеологическому перевоспитанию. Чтобы он признал достижимость плана по сбору восьми тысяч цзиней пшеницы с му. Во время идеологического перевоспитания началась массовая выплавка стали, и при виде пылающих печей профессор неведомо почему заплакал. Люди решили — он устал, проявили гуманизм, отпустили преступника в казарму, а он улучил момент и сбежал, но товарищи — активные, сознательные и почти перековавшиеся — схватили беглеца, и тогда выяснилось, что преступник — не просто закоренелый контрреволюционер, у него еще и брат работает в США профессором. Нашли при нем письмо от американского брата. Сюжет пьесы с начала и до конца следовал реальным событиям. А концовка была такая: профессор сделал вид, будто раскаялся и признал вину, но сам тайком написал американскому брату письмо, в котором возводил поклеп на молодую республику. Но перевоспитавшиеся солагерники, насквозь видевшие его закоснелую лицемерную натуру, поклялись, что не пощадят негодяя и выведут его на сцену для исполнения приговора.