Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 6

Он перевёл взгляд обратно.

Чужестранка стояла молча. Хорошо. Она знала, что заговорить должен он. Хорошо.

Зал ждал.

Он не торопился. Он смотрел на неё и пытался понять то, что не давалось ему уже сутки — с того момента, как он проснулся от сна, которого не должен был видеть. Что в ней такого. Лицо обыкновенное — не уродливое, не красивое. Не молодая, не старая: ему всегда было трудно определять возраст людей короткой жизни, но эта была где-то в середине своей жизненной кривой. Тело крепкое, плотное — она кого-то поднимала и носила, регулярно. Руки — это он заметил отдельно — широковатые в ладонях, с короткими ногтями. Руки человека, который ими работает.

Ничего особенного.

И всё-таки она стояла перед его троном, и у него под рёбрами что-то — впервые за месяцы — было не похоже на боль.

Он поднял два пальца. Зал ожил.

— Подойди, — сказал он. Голос вышел не такой, как он рассчитывал: тише и суше. Болезнь съедала и его голос тоже, по чуть-чуть, как и всё остальное. — Подойди ближе. Я хочу видеть твоё лицо.

Вера двинулась. Десять шагов. Пять. Три.

Возвышение поднималось ступенями — три ступени, не очень высокие. Она остановилась у нижней. Подняла голову.

Теперь она видела его близко. Видела, что бледность у него не равномерная — у висков и под глазами кожа была чуть желтоватой, оттенка слабой желтухи. Видела, что под широким воротом тёмной туники, у самой ключицы, кожа была не кожей. Там виднелся край чего-то перламутрового, серебристо-голубого, с тонкими тёмными прожилками. Чешуя. И на этой чешуе, у самой границы с кожей, — Вера прищурилась — была язва. Небольшая, бледная, с приподнятыми краями. Старая. Не свежая. Не первая.

«Так. Поверхностные изъязвления. Хронические. Локализация — переходная зона, кожа/чешуя. Это уже что-то.»

— Дочь моря, — сказал он. — Так тебя называют. Это твоё имя?

— Меня зовут Вера.

— Вера. — Он повторил без вопросительной интонации, как будто пробовал слово на язык. — Это что-то означает на твоём языке?

— Это означает «верить». В значении «доверять». Или «иметь убеждения».

— Подходящее имя для девы из пророчества.

— Я не дева из пророчества.

В зале кто-то поперхнулся. Звук был отчётливый, и Вера услышала, как один голос — не слишком тихо — повторил по-местному: «Не дева. Она говорит, что не дева».

Аэдрис не повернул головы.

— Тогда кто ты, Вера?

— Я ветеринар.

— Это слово не переводится на наш язык.

— Я знаю. Я лекарь. Для животных.

В зале снова зашептались. На этот раз громче. Аэдрис чуть-чуть приподнял левую ладонь — едва-едва, — и шёпот мгновенно прекратился. Вера это заметила. Этот человек контролировал зал движением одного пальца. Она бы запомнила приём, если бы у неё был зал, где она могла бы его применить.

— Ты говоришь, что ты лекарь, — сказал он. — И что в твоём мире есть лекари, которые лечат только животных. Это правда?

— Это правда.

— И в твоём мире никто не считает, что это ниже человеческого ремесла?

Вера задумалась на секунду. Подумала, и решила сказать правду — потому что Иссара велела не врать.

— Считают, — сказала она. — Многие считают. Особенно владельцы животных, которые потом приходят ко мне, плачут и спрашивают, почему их кот умер. Но я думаю, что они ошибаются.

Уголок его рта — на полмиллиметра — приподнялся. Это была не улыбка. Это была тень улыбки, мгновенная и тут же стёртая. Но Вера её увидела.

— Хорошо, — сказал он. — А почему они ошибаются?

— Потому что у животных в десять раз больше видов, чем у людей. У людей — один вид. У меня в практике — собаки, кошки, попугаи, грызуны, рептилии, иногда копытные. У каждого вида своя анатомия, свои нормы, свои болезни. Это не ниже человеческой медицины. Это шире.

Аэдрис помолчал.

— И ты, — сказал он, — пришла лечить меня.

— Меня сюда привезли, — сказала Вера. — Я не пришла.

— Но согласилась.

— Согласилась.

— Почему?

«Хороший вопрос, — подумала Вера. — Действительно, почему я согласилась? Потому что устала спорить со стариком? Потому что мне любопытно? Потому что у меня нет других вариантов в этом мире и я хватаюсь за единственное, что выглядит как работа?»

Она сказала вслух:

— Потому что вы умираете, ваше величество. А я не люблю смотреть, как кто-то умирает от того, от чего его можно вылечить.

В зале опять зашептались. Слова «умираете» произносить тут было не положено. Вера это поняла по реакции — но было поздно, и переигрывать она не стала.

Аэдрис долго смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, — медленно сказал он, — что меня можно вылечить?

— Я пока не знаю. Но я вижу симптомы, по которым могу предположить.

— Предположи.

Она кивнула на его ключицу.

— Можно?

Он не понял. Она показала жестом — раздвинула пальцами, как будто что-то отодвигает.

— Можно посмотреть рану? Под воротом.

Зал застыл.

Вера потом, восстанавливая эту сцену в памяти, поймёт, что в этот момент произошло три вещи одновременно. Кто-то в первом ряду — высокий мужчина в чёрном — резко выдохнул через зубы; звук был неприятный, шипящий. Иссара, по-прежнему за колонной, сделала маленький шаг вперёд — Вера не видела, но почувствовала. И сам Аэдрис не двинулся, но что-то в его лице — не выражение, нечто меньше, — изменилось. Он впервые посмотрел на неё внимательно.

— Подойди, — сказал он.

Вера поднялась на первую ступень.

— Веран, — сказал Аэдрис, не глядя в зал. — Не надо.

Высокий мужчина в чёрном, который выдыхал шипяще, замер на середине шага. Вера на него посмотрела. Лет сорок пять. Длинное лицо, как у борзой. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост. Чёрная одежда — туника, штаны, мягкие сапоги, всё чёрное. На груди — серебряная брошь в форме завитка течения. Глаза — голубые, как у Аэдриса, тоже с вертикальным зрачком. Дракон, поняла Вера. Ещё один дракон.

Веран медленно опустил уже занесённую руку. Сел обратно — где-то в первом ряду стояло что-то вроде низких сидений для приближённых.

— Ваше Величество, — сказал он. Голос у него был тёплый, бархатный, на удивление приятный. — Простите меня. Старая привычка. Я не вынесу, если кто-то прикоснётся к вам неподготовленным.

— Я вас и не прошу выносить, — сказал Аэдрис. — Просто не вмешивайтесь.

Веран наклонил голову. Поклон был идеальный — ровно той глубины, какой требовалось, и ни на градус больше. Вера запомнила этот поклон. Так кланяются люди, которые ненавидят того, кому кланяются, и научились делать это так, чтобы никто не мог придраться.

Аэдрис поднял подбородок.

— Иди, Вера. Смотри.

Она поднялась ещё на ступень. Потом ещё на одну. И вот она стояла прямо перед ним — близко, в полуметре. Так близко, что видела, как у него на виске бьётся тонкая жилка, и пульс был быстрый. Сто двадцать в минуту, на глаз. Высокий пульс для покоя.

Она протянула руку — медленно, как протягивала бы руку к большой собаке, не уверенной, кусаться или нет, — и взялась за край его ворота.

— Я отодвину, — сказала она. — Ничего больше. Хорошо?

— Хорошо.

Она отодвинула.

Под воротом, как она и думала, была чешуя — мелкая, перламутрово-голубая, с серебристыми переливами, очень красивая. Вера на секунду забыла, что она тут делает. Чешуя была такая, что в любой музей её положи — отбоя от посетителей не будет.

Но красота была не вся.

По границе чешуи с человеческой кожей, по всей длине ключицы и дальше — туда, где начиналось плечо, — шла полоса повреждений. Бледные, неровные пятна. Подсохшие язвочки. Несколько свежих — с тонкой плёночкой, типичной для грибкового поражения. На одной из чешуек — серовато-белый налёт, такой характерный, что Вера не удержалась и наклонилась ближе. Почти прикоснулась. Не прикоснулась.

— Это давно? — спросила она.

— Год.

— Где началось?

— Здесь. На груди. Потом пошло вверх и вниз.

— Болит?