Следы на воде (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 15

Вот уже несколько недель вы жили в вагоне. С каждым днем все реже вы видели людей, городки и деревни. На смену полям пришли леса: сначала редкие, иссеченные вырубками, но чем дальше – тем более густые. Вокруг станций со складами угля и воды теплились очажки жизни, но их полоска, приросшая к железной дороге, становилась все тоньше и пунктирнее. В промежутках между станциями лежали безлюдные дикие чащи. Дважды поезд пересекал реки – столь широкие и полноводные, что вам захватывало дух. В Каталии река такого масштаба сплошь обросла бы городками, большими и малыми предприятиями, доками и пристанями; кишела бы лодками, баржами, пароходами… Здесь вы заметили лишь горстку баркасов да пару деревень по берегам.

Становилось холоднее. Один из старожилов поезда… Вам начало казаться, что никто и никогда не покидал состав, и вся прежняя жизнь пассажиров прошла здесь, на деревянной лавке под вшивым одеяльцем… Один из старожилов рассказал, что в глубине империи, вдали от моря погода становится резче: зимы – студенее, лета – знойней. С поздней осени до ранней весны из-за стужи туда не ходят поезда: вода может замерзнуть и разорвать баки. За окном стоял глухой, темный, непроглядный лес. Поезд погружался в бездну континента.

Шла пятая неделя, по очень грубым подсчетам, когда вагон встал, и пассажиры начали собирать пожитки. Оказалось – прибыли! Конечная станция! Вы не могли поверить этому, пока не прошли вдоль платформы и не увидели отбойник в конце. Рельсы здесь обрывались, дальше пути не было.

Вокруг станции лежал городок: неизменный белый храм с серебряной птицей, десяток каменных домов, пара лавок (посудная да одежная), сотня деревянных избушек. Улицами служили колеи, наезженные в земле. По переулкам квохтали куры, в мусорных ямах копались свиньи. Если где-нибудь существует край света, то вовсе не в землях Низкого Неба, как вы думали раньше, а – здесь, в этом городке.

И все же представим, применив всю силу фантазии, что даже теперь вы не остановились. Среди лесов, обступивших городок, имелась просека, годная послужить дорогой. Вы наняли извозчика. Пришлось раскошелиться: упряжные мужики отказались ехать в ту сторону, ямщик с лошадкой слупил с вас изрядную цену. Он выдал вам тулуп, топор, бутылку мутного пойла и большой кус хлеба с салом. Сказал, что без этих вещей не доехать живым. Сало хранилось в жестяной коробке, дабы не издавать запах.

Не проехав и версты, вы увидели следы кабана. Ямщик сказал: «А, это скука…» Веселее сделалось, когда раздался волчий вой. Ямщик положил под руку ружье, но волнения не выказал. Вам же стало не по себе: вой раздавался тем ближе, чем ниже опускалось солнце. Ночь провели без сна. Дежурили у костра: ямщик с ружьем, вы с топором. Холод пробирал, несмотря на тулуп. Мутная дрянь из бутылки сделалась слаще альмагарского бонка.

Спали днем: завалились в телеге, а лошаденка шла сама по знакомому маршруту. Раз заржала, когда волчара завыл слишком близко; ямщик проснулся и пальнул наугад. В другой раз кобыла встала и всхрапнула, увидев на обочине могильный камень. Ямщик похвалил ее: «Молодца, что разбудила», - и помолился, скинув шапку. Вторую ночь опять дежурили с ружьем, и третью тоже. Бутылка опустела задолго до рассвета…

А на четвертый день сосны расступились, и взгляду открылась просторная вырубка, запорошенная первым снегом. Вы увидели неизменную церковь, а рядом – крупный терем на три трубы, а вокруг терема… Нет, не избушки – так это не назовешь. Россыпь землянок, врытых по самую крышу, слепых, замшелых. Они вспухали из грунта едва заметными бугорками - ни дать, ни взять, шляпки боровиков. Весь этот поселок напоминал ни что иное, как грибницу.

На ваших глазах к одной из землянок подъехала телега. Из нее вышвырнули на снег босого человека со связанными руками. Едва он поднялся, как ударом приклада между лопаток его втолкнули в землянку, а следом забросили его сапоги.

Этот человек – третий среди главных героев нашего романа. Ради знакомства с ним вы и совершили мысленное путешествие означенной длины.

* * *

Человека звали Рэд. По дороге от станции к грибнице он пытался сбежать. Потому конвоиры связали ему руки и стянули с ног сапоги – справедливо полагая, что босиком по зимнему лесу недалеко убежишь. Оказавшись в землянке один, он нашел торчащий из стенки гвоздь, сел к нему спиной и принялся раздирать веревку. Этим и был занят, когда в землянку вернулись ее обитатели.

То были пять мужчин разного роста (но каждый ниже, чем Рэд). Четверо имели бороды и впалые щеки, и мутные глаза людей, привычных к голоду. Пятый был здоровее и шире в плечах, круглая выбритая рожа краснела румянцем. Все они несли лопаты, а первые четверо – еще и кирки.

При виде Рэда один присвистнул, другой хрюкнул, а румяный здоровяк спросил:

- Дас нойе?

Рэд угадал смысл вопроса и назвал свое полное имя. Эти ишаки не смогли его запомнить. Румяный сказал, ткнув в Рэда пальцем:

- Шайс ной.

- Я не Ной, а Рэд, - ответил он. И повторил, чтоб дошло: – Рэд. Р-рэ-эд.

Тогда и пятеро назвали себя. Рэд понял, что был к ним несправедлив: он тоже не смог разобрать имена - слишком уж странно звучала чужая речь. Запомнил только, что рыжий парень с рассеченной бровью звался Шульцем, а румяный здоровяк был тут за бригадира. Вместо имени он так и сказал: «Бригадир», это слово Рэд понял.

- Развяжите, - сказал он.

Вся их внешность говорила о том, что они с Рэдом – гребцы на одной лодке. Во всех краях, где побывал Рэд, люди в беде помогают друг другу.

К нему подошел бригадир, но взялся не за веревку, а за рэдовы сапоги. Помял кожу голенища, осмотрел подошву, сказал нечто, вызвавшее смех у остальных. Потом приложил сапог к своей ноге. Осознав его намерения, Рэд сказал:

- Не трожь.

Здоровяк уселся и начал снимать свою обувь. Рэд откинулся на спину, поднял ногу и врезал бригадиру пяткой в лицо.

Четверо с лопатами разинули рты от удивления. Бригадир с оханьем повалился на пол. Дотянулся до порога, нагреб горстку снега, прижал к ушибу, застонал. Он не спешил вскочить и принять стойку – будто не допускал и мысли, что Рэд может ударить снова. Рэд, действительно, не стал повторять. Если поймет с первого раза, то и хватит с него.

Бригадир встал, ощупал лицо, убедился, что нос не сломан. Свирепо зыркнул на Рэда, а затем что-то сказал четверке подчиненных. Мужики переглянулись, рыжий Шульц попробовал возразить. Бригадир крикнул громче, показал кулак. Тогда они взяли лопаты и пошли на Рэда.

Пригнув голову, он принял первый удар. По плечу, плашмя – больно, но терпимо. Он не пробовал защищаться, вложил все силы в веревку. Волокно за волокном рвалось об острие гвоздя. Ударил второй – по темени. В голове загудело, перед глазами поплыло. Хорошо, в тесноте землянки он не размахнулся в полную силу. Третий влупил по голени. Ногу пронизало болью, Рэд скорчился, с трудом удержался на нарах. Руки упорно делали свое: раздирали веревку.

Рабы били его все вместе. Если б трое отошли, то четвертый имел бы пространство для замаха и свалил бы Рэда одним ударом. Но они рвались выслужиться перед бригадиром, лезли толпой и мешали друг другу. Удары сыпались градом – болезненные, но не особо опасные.

Веревка лопнула. Он освободил руки и поймал лопату, занесенную над головой. Раб опешил, Рэд с легкостью вырвал у него лопату. Не тратя сил на замах, ударил коротко и прямо – рукоятью в лицо. Раб завыл и отбежал, зажав глаз руками. Другой замахнулся – Рэд парировал удар и пнул его в живот. Враги откатились, вокруг нар появилось пространство. Рэд встал на ноги и принялся за дело.

Удар человека многое говорит о нем. Рабы били как копатели, не как бойцы: держали лопату за рукоять, размахивались, теряли время. Рэд держал оружие у середины древка. Инерция не сковывала движений, лопата летала в его руках. Пока враги били раз, он успевал – три. Отвел удар, тычком вывел из равновесия, развернулся, ударил второго. Парировать рабы не успевали, либо вовсе не умели. За минуту он расшвырял всех четверых.