Следы на воде (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 23

Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.

- Ай!.. - воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.

Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:

- Ай!

Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:

- Прошу, сударыня.

Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.

Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются — будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.

Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…

- Вы говорите по-дангарски?.. - спросил он со слабой надеждой.

- Кто вий сказать? Я не понимайт, - пролепетала барышня.

- Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.

Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.

- Очень неловко, - повторил он, чувствуя, что краснеет.

И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:

- У вас тревожное лицо, господин оккупант.

Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:

- Так вы все-таки говорите?..

- Я пошутила над вами. Это в моем стиле.

Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.

- Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.

- Орел… - сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. - А я Ольха.

Дитрих в жизни не слышал такого имени.

- Снова шутите, да?

- Хельга по-вашему.

- Ой, простите… Приятно познакомиться.

- Так что же вас встревожило, господин захватчик?

Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:

- Я сделал нечто очень плохое.

- О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!

Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля...” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:

- У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…

- Вам по душе Олландия?

- Да.

- Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!

- Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.

- Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!

Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.

- Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.

- Вы – подневольный человек? Об этом речь?

- Я заложник долга чести.

Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:

- Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?

- Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!

- А убивать – не стыдно?

Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”

Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.

- Сударыня, простите…

- За ваши грехи?

- Простите, у вас рукав намок.

Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.

- Ай! Ну, я как всегда…

Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.

Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.

- Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!

- О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…

- Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.

- Тогда зачем все время говорить о нем?

Он поискал другую тему:

- Вы живете здесь, в Лацени?

- А почему вы спрашиваете?

- Здесь красиво… И девушки ходят по воду…

Она издала нервный смех:

- О, только не я! Вообразите меня с ведром воды!.. И живу я за городом, у Митной Дубравы.

Знакомое место. Митной Дубравой звался тот самый лес, из которого эскадрон ринулся в атаку на батарею. Возможно, брат или отец Ольхи был среди тех гусар, которых разнесли в клочья пушки фон Дорта. Но жажда искупления временно утихла, теперь говорило любопытство.

- Ольха, вы не слыхали: есть ли около Митной Дубравы колодец?

- Сколько угодно. Как же им не быть?

- Я имею в виду – Прекрасный Колодец.

Он произнес особое дангарское слово. Ольха поняла.

- Вот вы о чем… Нет, такого добра у нас не водится.

- А если бы был, вы бы знали?

- Уж надеюсь, кто-то бы сказал. Хоть что-нибудь занятное. У нас такая скука…

Она даже зевнула от одного воспоминания. В голове Дитриха возник сразу ворох мыслей. Пригласить бы ее в театр! Ей скучно — чем не повод?.. Нет, отставить, я женат! Но и зову не в постель, а просто в театр, это же не измена. Да только она не пойдет со мной — постыдится. Под ручку с вражеским офицером… Но ведь можно надеть не мундир, а статское! Да и тогда не пойдет. Она такая обаятельная, а я — ни лицом, ни ростом. Женат к тому же…

Он так и не смог решиться, а Ольха спросила:

- Скажите, почему вы, дангарцы, так любите Прекрасные Колодцы?

Он улыбнулся:

- Прекрасные же.

- Это только название. А люди говорят: посмотришь в Колодец — увидишь чудовищ. Вы не знаете, это правда?

- Прежде всего увидишь туман. Но да, за туманом живут уродливые чудища.

- Тогда почему они вам так по душе?

На этот вопрос имелось много ответов. Редкие богачи, которым посчастливилось владеть Прекрасными Колодцами, любили их по одной причине; несчастные камни — по иной; таинственная гильдия Рыбаков — по третьей. А сам поручик питал к Прекрасным Колодцам особое чувство, больше похожее на страх, чем на любовь… Но чужеземка Ольха вряд ли осилила бы такие глубины. Дитрих дал самый простой ответ — тот, что содержится в Писании.