Тень за стеной - Шарапов Валерий - Страница 2

…В комнате было натоплено, но под кожу лез холод. Печь тут была, но решили не топить – печи часто минируют, – поэтому бойцы приволокли буржуйку и вывели трубу в окно.

Капитан Красницкий Александр Иванович, особист, сидел у буржуйки, держа ладони над чугуном, а то и прижимая их к нему, чтобы прожгло до костей, чтобы вспухли ожоги – боль отвлекала. Глотнул из фляги еще и еще, скривился, потянулся за хлебом – и под руку подлезло проклятое письмо. И снова он его зачем-то взял, грубый лист, от которого пахло так нежно, так знакомо, отчего все внутри сжималось. Но каждое слово прошивало насквозь: «я устала, устала», «не прошу прощения», «со Львом родственные души», «твоя грубость, и, извини, ты стар»…

«Дура душистая, свинья в чулках! А Лев – сопляк смазливый, культурный подлец, потаскун! Выручал его, прикрывал, не раз спасал от смерти, тащил раненого из-под обстрела – а он вон как отблагодарил».

Красницкий выпил еще раз, вынул из кобуры вальтер, запихал его в рот и упер дуло в нёбо. «Сейчас. Сейчас. Надо держать повыше, чтобы наверняка…» От того, что нажал не туда, от масла и холода затошнило, желудок извергнул скудное содержимое.

Снова влил в себя из фляги, снова потянул дуло в рот – но тут в фанеру, закрывающую окно, постучали:

– Товарищ капитан, разрешите войти?

– Сейчас открою! – сипло выкрикнул Красницкий, быстро приводя себя в порядок, и открыл.

От недосыпа, коньяка и после рвоты он всегда тупел, потому из доклада понял немного. Когда бойцы вышли, Красницкий рассмотрел приведенного к нему человека внимательнее: цыганистый, закопченный, оборванный, гимнастерка в крови. Наверняка контуженый – взгляд плавающий, на вопросы отвечает невпопад, щурится, курчавой головой трясет.

Особист сфокусировал глаза, снова раскрыл красноармейскую книжку и прочел. Удивился – не то слово. Прочел еще раз, потом поднял глаза на «контуженого» и спросил:

– Это ваши документы?

– А? – гаркнул тот.

Красницкий повысил голос и с расстановкой повторил:

– Это. Ваши. Документы?!

– А! Да-да.

Особист, рассматривая его как диковину, решил еще раз уточнить:

– То есть вы Савушкин, Лев Давыдович?

– Так точно, я.

Тут Савушкин увидел, как у офицера начал дрожать рот и тот вдруг расхохотался во весь голос, хохотал до слез, держась за живот и шлепая по столу ладонью. Успокоившись и утерев глаза, капитан взял со стола какую-то бумажку, бросил ее в печь. Вороша кочергой, он глянул через плечо и помотал головой:

– А ведь сейчас тебе чертовски фартануло, ромалэ.

Чернявый, отбросив фиглярство, понял все правильно и тотчас взял деловой тон. Кивнув на мешок, он сказал с невыразимой наглостью:

– Так вон золото. Оно всегда к фарту.

– Ах, золото, говоришь. – Особист поднялся и потянулся, ощущая, как бодрее забегала по жилам кровь. – Ну, что там у тебя? Выкладывай!

Стали вдвоем выгребать монеты, одна к одной: темные, тертые, с профилями носатых буржуев и диковинными зверями. (Красницкий взял одну, потер между ладонями – пошло живое тепло, полилось по жилам.) Затем выставляли часы, табакерки, бокалы – все туда же, в кучу, которую надлежало описать и сдать. Наконец Красницкий без особого почтения вытряхнул на стол фигурки – уродливые, аляповатые, пестрые, причудливые и при этом притягивающие к себе. Разные – кто пузатый, а кто и надутый, кто развеселый до глупости, кто глупый до веселости, кто с мошной, кто в мантии, – но у всех одно общее: туловища белые с перламутром, и у каждого, если присмотреться, какие-то черные крапины.

Красницкий взял одну, которая изображала девку с голой ногой. Ну, положим, сделано ловко, но тащить все это в Союз?! Место им, в лучшем случае, на пианино, рядом со слонами «на счастье», хотя такие шуты не всякому по вкусу. Для музея разве что, для любителей хлама, которые собирают всякую чертовщину…

– Где взял уродов? – спросил особист.

– А я знаю? Да валялись в шкатулке, под стеной, я и подобрал. Может, тоже ценные.

– «Может», «не знаю», – передразнил Красницкий, все еще благодушествуя, – а ты разве не музейщик, не искусствовед? Кой ляд тебя трофейной командой направили командовать?

Тот мигом заткнулся, развел руками.

– Ладно, – Красницкий свалил фигурки обратно в мешок и сказал: – ценные… на блошином можно будет на бутыль поменять, если такой дурак найдется. Золото я у тебя реквизирую, все по описи, по акту, с печатями. А этих – кивнул он на фигурки, – хочешь, забирай. Толкнешь, когда очухаешься.

В общем, княжеское золото Красницкий изъял, оставив мелочь без внимания.

Поздней осенью снег навалился на Москву бодро, но скоро наступила оттепель, а с ней и тяжелая сырость. Влажно в воздухе, зевать страшно, того и гляди захлебнешься.

Ночная муть разошлась, но все еще хмуро. Первые потоки народа разошлись затемно, вторые тоже схлынули, улицы были почти пусты.

Подул почти весенний ветер, разогнал облака, в прорехах между ними что-то блеснуло, и стало веселее. Подхватил и разный мусор – мокрые газеты, какие-то ветошки-бумажки, – со свистом закрутил, лихо затащил через арку во двор и улетел, швырнув все это под ноги дворнику. Все его труды пошли прахом, он покачал головой и снова принялся убираться.

Тут как раз в арку вошел прохожий. Руки в карманах, кепка надвинута низко, а лицо свое он согревал в поднятом воротнике, торчали лишь покрасневший кончик носа и пожеванная неприкуренная папироска. Прохожий огляделся, как бы соображая, туда ли забрел, или даже любуясь. Совсем недавно тут ничего не было, кроме гнуси и развалин, – а вот уже новый дом, и почти заселенный. Отменный дом. Окна блестят, и легко поверить в то, что за ними никто никогда не будет ссориться, плакать, пакостить, хранить, дрожа и озираясь, грязные тайны.

Кирпичный фасад свеж, острые новехонькие края межэтажных выступов чисты, на балконах нет всякого барахла, даже белье не везде висит.

Налюбовавшись, прохожий попросил:

– Дядя, прикурить можно?

Дворник протянул ему «козью ногу» и тут же покачал головой:

– Якши тугел. Кечкене[2].

– Да якши все, якши, – прикуривая, кивнул парень.

Кепку он чуть сдвинул, чтобы огонь на козырек не попал, и стало видно, что лет ему немного.

– Дядя, там урна горит! – вдруг выкрикнул паренек.

– Где?

– А в арке.

– Где в арка?

– А там! – махнул рукой парень, даже пошел вместе с дворником, как бы провожая, но, как бы невзначай, отстал и, оставшись во дворе один, нырнул в подъезд, так что когда дворник вернулся к метле, то никого не застал.

…В подъезде тоже все было ново, свежо, пахло штукатуркой и краской. Человек с чистой совестью и воображением обязательно ощутит особое, праздничное «переездное» настроение. Тут жильцы наверняка очень любят наводить чистоту для всех, убираются на общих площадках и все еще добродушно ворчат на нерях.

Парень осмотрелся, прислушался, ничего не увидел и взбежал по лестнице, мимоходом отмечая: «Вот единоличники, звонки у всех свои! И дверки-то уж как оббили, ни одной деревяшки нет. Звенят денежки у населения». По опыту он знал, что за таким дерматинчиком обычно живут «как положено»: полы паркетные, жильцы анкетные и обязательно куча невиданного трофейного барахла.

Было бы время – можно было бы тут попользоваться. Но сейчас есть вполне конкретная наводка, гарантирующая барыши, как в кассе.

Он подошел к нужной квартире, быстро постучал оговоренным образом – тук, тук-тук-тук, тук-тук. Тотчас щелкнул замок, и дверь приоткрылась.

Тощий типчик в огромной кепке прошипел:

– Где валандался?

– Значит, надо было, – объяснил парень, оглядывая прихожую.

Ничего себе площадь. И добра завались. Переехали не вчера, а все еще стоят батареи забитых ящиков, на них выжжено: «постельное», «столовое (мамино!)» и прочее. То есть и без этого живут, значит, много чего есть на замену.