Громов: Хозяин теней – 8 - Демина Карина - Страница 13

И можно, конечно, спросить, но зачем?

У Шуваловых свои секреты. У Громовых – свои. И пока мы уважаем тайны друг друга, будем жить в мире и согласии.

– А у нас? – я смотрел, как воздух в круге становится более густым, плотным. Это ощущалось даже на расстоянии. И фигуры людей в нём стали серыми, будто этот воздух выпил иные цвета. – У нас не было такого? В России? С жертвоприношениями?

– Было, конечно. Не в таких масштабах, как там, но всё же было. Страна велика. Это создаёт определённые проблемы. И время от времени находились те, кто полагал, что Государь и Синод, они где-то там, далеко. А потому не стоит обращать на них внимание. Что руки не дойдут… но доходили. В отдельных вопросах и Романовы, и Церковь приходили к полному взаимопониманию.

И это правильно.

Полностью поддерживаю.

– Дело в том, что если убить одного человека – мало что изменится, трёх-четырёх… тоже не заметят, – Тимоха говорил тихо, спокойно, как о вещах, пусть и неприятных, но вполне обыденных. – Проблема в другом. Заёмная сила, судя по тому, что я знаю, со временем уходит.

– То есть всё нужно повторять?

– Да. И жертв становится больше, а разума меньше. Обычно тогда уже и люди начинают замечать, и так-то… Кстати, обычно некроманты и шли зачищать места. После того, как Синод устранит основную угрозу.

Я увидел её раньше Тимохи, всего на долю мгновенья, но раньше.

Бледная тень шагнула из ниоткуда, чтобы потянуть плотный воздух в себя. Это как вдох, только сделал его мертвец.

И ответом, совсем рядом, выдохнул Мишка. А потом раздался голос:

– Дядя? Дядя Карп… дядя, вы пришли за мной? Вы меня заберете отсюда? Мне так страшно… мне так холодно… пожалуйста! Пожалуйста, заберите меня…

Недавние уличные беспорядки, происходившие в Петербурге и других городах при непосредственном участии воспитанников наших высших учебных заведений и слушательниц различных женских курсов, представляют явление столь печальное, что над ним нельзя не задуматься.

Если мы справедливо ужасаемся, когда нам приходится слышать о бесчинных действиях черни и стачечников на Западе, то что сказать о тех случаях, когда действующими лицами беспорядков являются молодые люди и девицы едва переступившие порог среднего школьного возраста…

Московские ведомости

Этот тонкий голосок слышен был явно и чётко. Более того, он вызывал боль. В макушку будто иглу воткнули, и я зашипел.

– Сав? – Тимофей повернулся ко мне.

– Всё нормально. Просто что-то… такое. Не понятно. С ней надо осторожней, – я говорил шёпотом.

– Ты её видишь?

– Да.

И ясно.

Девушка в белоснежном платье замерла на границе круга. Кстати, границу я тоже видел, этакое бледное марево, что протянулось у ног, впрочем, не позволяя покойнице шагнуть.

В другом круге, тоже на грани, удерживаемый Шуваловым, замер Карп Евстратович.

– А ты не видишь? – спросил я. И Тимоха ответил:

– Смутно. Тень только.

– А я довольно ясно, – Мишка присоединился к разговору. – На снимок похожа, но она опасна. Не знаю, но ощущение такое, что к ней приближаться нельзя.

– Ты умерла, Анечка.

– Да, я знаю, – тихий вздох.

– Тим, а ты её слышишь?

– В принципе, если сосредоточиться, то да. Интересно… я раньше призраков не встречал.

Я тоже. Но почему мы с Мишкой видим, а он нет? Хотя слышать слышит.

– Но я не хочу. Я не должна была умереть! Помните, дядя? Вы говорили, что придёте на мою свадьбу. А теперь свадьбы не будет? Разве это правильно?

– Нет, дорогая. И я хочу найти тех, кто это сделал.

– И вы тогда заберете меня?

– Я дам тебе покой, девочка, – произнёс Шувалов, и голос его тоже прозвучал как-то совсем уж иначе. Веско? Тяжело?

– Покой? – её смех заставил меня стиснуть зубы. Уже не гвоздь, а осколки под череп засыпали. – Я не хочу покой! Я жить хочу! Слышите, вы? Я хочу жить!

– Это невозможно.

– Почему? Ты ведь призвал меня, некромант! А дядя делится силой. И я вспоминаю. Всё вспоминаю. И значит, я могу вернуться! Найдите тело! Пусть будет любое и тогда…

– Успокойся, Анечка, – за спиной девушки выросла тень. Глыба? Он был больше. И массивней. И да, теперь понятно, почему ему дали такое прозвище. Действительно глыба человеческая. И широкая рука легла на плечо. – Здравствуй, Карп.

– Дядя Карп! – а мальчишка-гимназист держал в руках лошадку. – Вы пришли за нами?

– Он пришёл нас допросить! – нервно отозвалась девица. – И упокоить! Мы умерли и, значит, всё! Ничего не будет! Ни твоего училища! Ни службы! Ни-че-го…

– Тише, – Глыба произнёс это с мягким укором. – Спрашивай, Карп. Расскажу, что могу, но знаю я немного.

– Вот так и расскажешь?! – девица топнула ногой. – А потом что? Дальше что?!

Глыба только головой качнул и заговорил:

– Ко мне обратился старый клиент. Савва Пересвятов. Купец второй гильдии. Может, помнишь? Найдёшь. Хотя он вряд ли причастен. Скорее просто посредником выступил. Он и раньше меня советовал. А я его. Сказал, что знакомый ищет мастера, способного выполнить тонкую работу. Сперва мне передали пластину и руны, которые нужно было нанести. Узор, честно говоря, довольно странный, но объяснили, что это будет реквизит для театра.

Хорошее объяснение, к слову.

– Я поначалу поверил.

– А потом? – уточнил Карп.

– Потом приложили описание. Размер. Пропорции. Отступы по краям. Глубина реза. Допуск изменения этой самой глубины. Ширина канала. Тот, кто принимал работу, каждый символ перемерил. Но ты знаешь, я работаю аккуратно.

В этом его и беда.

– Заплатили сразу же. Наличными. Две сотни рублей. Это много. Но сказали, что если соглашусь поработать, то получу больше. Нужно изготовить где-то с три дюжины пластин. Каждую приносили. Отдельно лист с узором. Отдельно – камень. Камень, к слову, очень такой… своеобразный. Сперва я решил, что мрамор, не наш просто, но потом понял, что структура совсем иная. Он более плотный и вязкий, а вот хрупкости почти нет. Зато чувствителен к силе. Стоит чуть увеличить поток, и сразу трещина или проплав. Я пару кусков испортил. Думал, будет сердиться, но нет. Наоборот, сказал, что отлично справляюсь, что понимает сложность работы. За каждую пластину платили уже пять сотен. Да, Карп, я понимаю!

Карп Евстратович ничего не сказал. Но и молчание его было выразительным.

– Надо было позвонить тебе. Сказать. Хоть что-то сделать. Ясно же было, что дело не в театре. Что ни один театр не будет платить столько за то, что можно сделать куда дешевле. Зачем делать из камня то, что можно на холсте намалевать? Вон, студентов-художников полно. За сотку и руны изобразят, и бабу голую. Да и точность эта. Сами руны тоже странные. Я ведь пытался разобраться в них, но там связки напрочь нестандартные.

Глыба покачал головой.

– Мне приносили по две-три штуки. Когда всё было готово, я набирал номер.

– Чей? – голос Карпа Евстратовича звучал надтреснуто.

– Публичного дома. Заведение Курицкой. На Слоновой улице.[2] Да, это тоже на театралов не тянет. Мне нужно было оставить сообщение. Через день-другой появлялся тот, кто забирал заказ и отдавал часть денег. Потом, как понимаю, они проверяли. И если всё было хорошо, то приносили следующую партию. Дважды пришлось переделывать. И знаешь, там был скос буквально в волос, но и это их не устроило.

– Почему ты ничего не сказал?

Хороший вопрос.

Руны. Пластины. Связь через публичный дом. Деньги, опять же. Хорошие такие деньги, которые не будут платить за ерунду. Тут Глыба прав. Не театр это. Не обычный во всяком случае.

– Прости. Хотел. Собирался. Но… потом таблицы стали сложнее. И цена выросла. Семьсот рублей. Да, пришлось стараться, но я руку набил, и получалось вообще отлично. А у меня дети.

– Да! – взвизгнула Анечка. – У тебя дети! И ты должен был думать о нас!