Громов: Хозяин теней – 8 - Демина Карина - Страница 17

– Ванечка. Он и мне велел присматривать. Он хотел стать Мастером, мой Ванечка. А я была Учеником. Понимаете?

– Философы?

– Вы знаете? – девица была удивлена и неприятно, на миг её фигура вновь же пошла рябью. – Некромант, если ты не позволяешь ему меня питать, то поделись хотя бы своею силой.

Вот что-то мне это предложение не нравится. Даже больше не нравится, чем предыдущее.

– Ты же видишь, дяде плохо. Очень плохо. А рассказывать мне ещё долго.

Насколько же быстро она меняет лица. А ведь ей сколько было-то на момент смерти? Не так и много. Но и не мало. Мишка тогда про Высшие курсы говорил, а туда после гимназии поступают. Это значит двадцать точно, может, и больше. И вот гадай, то ли в ней с малых лет эта гниль сидела, то ли… хрен его знает.

Как?

Когда?

Почему вообще люди меняются? И почему кто-то становится героем, кто-то сволочью, а кто-то просто себе живёт спокойно? И главное, кто я сам тогда?

– Я видела. Не всех, конечно. Да, принято носить маски, но от них устаёшь. Неудобно, когда на тебе постоянно маска. Кожа под ней потеет, чешется. Или вот, как целоваться в масках-то? Не говоря уже о другом… так что описать смогу. Или нарисовать. А если заберешь, дашь мне тело, некромант, то и покажу. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Буду живым свидетелем. Почти живым.

Она весело рассмеялась над собственной шуткой.

– А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?

– Держи, – Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. – Его отпускай.

– Совсем?

– Совсем.

– Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.

– Помню, – сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.

Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.

– Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.

– Красота ничего не значит.

– Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.

– Прекрати.

– А Ниночка – свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…

– Фамилия Ниночки? – Карп Евстратович ухватил основное.

– Помилуй, дядюшка, – Анечка всплеснула руками. – Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.

– Куда?

Анечка подняла ладони к потолку.

– Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.

Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.

– Тим, – произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. – Готовься. Что-то не нравится мне.

– Что?

– Не знаю. Но эта тварь не просто так нам зубы заговаривает.

А считать Анечку человеком я уже не мог.

– Как ты познакомилась со своим Ванечкой? – Карп Евстратович всё-таки был профессионалом. – Когда? Где?

– Давно. Мне было пятнадцать. И меня папенька сослал в Евпаторию.

Чтоб меня кто в пятнадцать в Евпаторию сослал. А я бы там сидел и томился ссылкой. Стихи бы писал, возможно, про мятежную душу или ещё какие благоглупости.

– Целитель ему посоветовал. У меня же слабое здоровье, поправлять надо, – это было сказано с насмешечкой. – Я сперва обрадовалась, а он тётку приставил. И Тишку с ней. Как же муторно! Туда не ходи. Туда не смотри. Помни о манерах. Будь скромной. Не смейся. Не разговаривай громко. Не глазей. Ни шагу ступить, чтобы нотацию не прочитали! Это Тишенька у нас умница и всё-то всегда правильно делает. Даже когда дерется и папеньку в школу вызывают, как тогда, когда он окно разбил. И что? Ему и слова поперек не сказали! Конечно, он же…

– Евпатория? – оборвал причитания Шувалов. – И отпусти дядю.

– Он мне не дядя, между прочим. Так, привычка просто. Вообще мы и близко не родственники.

– Отпусти, – лёгкий рывок заставил девицу оскалиться. – Спокойно, упырица. Давай без этих игр. И ещё, чем больше ты меняешься, тем больше мне дано сделать. Ты же не хочешь, чтобы было так?

Шувалов поднял руку с растопыренными пальцами и крутанул ладонь влево. И девица завизжала, правда, визг тотчас перешёл в рык.

– Дядя! – рык сменился жалобным голосом. – Ты видишь, что он со мной делает? Он меня превращает в чудовище…

– Стоять, – Шувалов повернулся к Карпу. – У меня нет власти изменить душу. Я могу призвать. Отпустить. Запереть вот. Но не изменить. Она сама себя меняет. И начала это ещё при жизни. Причём задолго до того, как привела своих сюда. Скольких ты убила?

– Я?! Дядя…

– Скольких? – повторил вопрос Шувалов и снова крутанул руку, заставив тварь упасть на колени и выгнуться. Правда теперь она не рычала, а шипела, злобненько так. – Не отрицай. Ничто так не меняет душу, как пролитая кровь. Даже та, которая по нужде. Но чтобы начать превращаться в упыря, её надо проливать отнюдь не по нужде. И не раз.

– Это… это просто… просто отребье! Грязные нищие… они никому не нужны… они, как бродячие псы… в стаи собирались, и мы… мы делали мир чище! Лучше!

Интересно, когда-нибудь утратит актуальность эта песня про сделать мир чище, избавив его от ненужного элемента.

– Скольких?

– Трёх… или четырёх? Пять. Шесть? Понять бы ещё, когда считается, а когда нет. Например, считается, если я была в круге, но убивал другой? Ванечка… чаще всего он приносил жертву. А у меня сил мало. Сперва было мало. Это несправедливо, некромант. Кто-то рождается с даром, кто-то – нет. Кому-то достаются капли, а кому-то, как тебе вот, некромант, щедро отсыпано.

– Мой дар был таким не от рождения.

Карп Евстратович молчал.

Чтоб… может, попросить Николя, чтоб он его потом в кому вогнал, в эту свою, лечебную? После этаких откровений и свихнуться недолго.

– Конечно. Старайся. Развивай. Работай, – передразнила девица, распрямляясь. И вот интересно, белоснежное платье её не утратило белизны, да и сама она стала собой, прежней, такой вот хрупкой-хрупкой девочкой, идеальный образ жертвы. – Тоска смертная. И никто не скажет правды. Если дар слабый, то хоть уработайся, а толка не будет.

– И поэтому ты пошла другим путём. Отпусти его. Я ведь могу и сам разорвать связь.

– Я бы отпустила. Он не хочет.

– Карп Евстратович.

– Я… да. Прошу прощения. Конечно, – голос был тих, и в нём звучала растерянность.

– Дядюшка разочарован, да? Они все разочарованы. Они видели во мне красивую куколку, которой можно играть. Они прочертили всю мою жизнь. Учёба. И там, где прилично, а не там, где мне интересно. Потом замужество. Любой девушке нужно всенепременно выйти замуж за приличного человека. Семья. Детишки. Вся эта тоска смертная! Я буквально тонула в этом! В бесконечных тёткиных нотациях! В ощущении, что меня никто не слышит! Не понимает! И я сбежала. В ту ночь я просто сбежала. Я хотела погулять. Одна. Море, берег и я. Послушать, как шелестят волны, а не как мне шипят на ухо, что девице неприлично гулять босиком по песку.

Ощущение неправильности усилилось.

– С ней неладно, – Мишка оказался рядом.

– Что не так? – Тимоха, прищурившись, вглядывался в сумрак пещеры.

– Плохая душа. Не пойму. Дар говорит, что очень плохая. Но я не учился на шамана, потому точнее не скажу. Опасная.