Зимние странники - Клементс Тоби - Страница 10

– За что? – снова кричит Томас. – Что я тебе сделал?

Великан не отвечает, но, отбросив полэкс, хватает Томаса за плечо и без труда отрывает от земли, будто поднял соломенную куклу. Томас дает ему пинка между ног. Никакой реакции. Словно тот вообще не чувствует боли. Великан хватает его за горло, так что Томас чувствует давление каждого пальца, и пригибает спиной на перевернутую лодку. Томас сопротивляется, брыкается. Бесполезно. Рука у него на горле сжимается. Великан гладит Томаса по щеке, в его глазах появляется почти нежное выражение. Но потом Томас видит, как подушечка грязного большого пальца наползает на его правый глаз.

Он издает вопль.

Услышав тревожный набат, приоресса уводит монахинь в часовню и запирает за ними обитую железом дверь на замок. Помещение освещает дрожащее пламя свечей, все готово для богослужения. Монахини в смятении опускаются на колени, начинают молиться.

Кэтрин с беспокойством посматривает на Элис. Та бледна как полотно, ее прежняя решимость испарилась; она в слезах бормочет невнятные молитвы, раскачиваясь на коленях и бессознательно теребя в руках четки. Наконец спокойный перезвон колоколов уведомляет, что опасность миновала. Монахини все разом поднимаются с колен и берутся за руки. Разговаривать в храме запрещено, дабы не мешать молиться каноникам за стеной, разделяющей неф храма, но они вполне успешно общаются жестами. Элис обхватывает Кэтрин худыми руками, крепко ее обнимает.

Через некоторое время монахини возвращаются на свои места, снова преклоняют колени и молча воздают благодарность Господу за избавление от неизвестной им опасности. Кэтрин благодарит Его за спасение от всадников и – пожалуй, еще более ревностно, так как первая угроза миновала, – за то, что каноника никто не видел во дворе на женской половине монастыря.

Даже вообразить трудно, какое наказание ждало бы ее, если б кто-нибудь его заметил, ибо с тех пор, как много лет назад она впервые ступила в монастырь, приоресса постоянно ужесточала для нее наказания. На первых порах Кэтрин еще согревала память о материнской любви (во всяком случае, так ей теперь представлялось), и потому тяготы существования, которое для нее изменилось в одночасье, казались почти невыносимыми. Но с течением лет она поняла, что монастырская жизнь была бы далеко не столь суровой, если б ее не отравляла изощренная жестокость приорессы.

В первые годы Кэтрин долгие недели проводила одна, в заточении своей кельи, питаясь только ржаным хлебом и чечевицей, да еще иногда, если повезет, соленой рыбой. Она часами стояла на коленях и, сама не зная о чем, молилась Господу, в которого не очень-то верила. Невзгоды сыпались на нее одна за другой, каждая – расплата за поступки, которых она не совершала, а то и просто так, непонятно за что, и Кэтрин стала задумываться, а правда ли, что Бог – тот самый милосердный Отец Небесный, которому служат священники. А может, Бога вообще не существует? Или Он бессилен? Она не могла поверить, что Бог мстителен и желает ей столь лютых страданий.

Она поделилась своими сомнениями с одной из сестер – с юной монахиней, которую считала в чем-то похожей на себя. Часа не прошло, как об этом узнала приоресса. В тот же вечер всех монахинь собрали, чтобы присутствовать при публичном наказании Кэтрин: сестра Джоан держала ее, а приоресса изо всех сил стегала бичом, кряхтя от натуги. Гордыня – смертный грех, кой должно истребить с корнем, приговаривала приоресса, тяжело отдуваясь. Это было первое из многочисленных телесных наказаний, которым Кэтрин подвергалась за время пребывания в монастыре, и теперь, более десяти лет спустя, спину и ноги ее сплошь покрывает узор из мелких плотных рубцов.

Позже ей поручили каждое утро выносить ночную вазу приорессы. Кэтрин выразила протест, заметив, что это должны делать послушницы, они же выносят за остальными монахинями. За что ее снова отстегали и тотчас же отправили нести к реке ведро с нечистотами, хотя кровь от ран под туникой еще не высохла.

Сейчас она наклоняется вперед, устремляя взгляд на приорессу. Та стоит на коленях за несколько человек от нее и молится, положив массивные ладони на молитвенную скамейку, – воплощение набожности. Кэтрин виден ее профиль, и она невольно отмечает, до чего же приоресса неприятная женщина: челюсть тяжелая, густые брови сердито сдвинуты даже во время молитвы. А сама крупная, здоровая, невероятно сильная, с широкими плечами, как у мужчины. Когда злится, в ярости, прямо-таки видно, как в ее жилах клокочет кровь ее предков-викингов.

Окончив молитвы, приоресса встает с колен и рубящим жестом велит монахиням подняться и выстроиться в привычном порядке. Немного выждав, она ведет их через неф к северному выходу, у которого стоит сестра Джоан. Кэтрин и Элис, обе с опущенными глазами, идут парой, замыкая строй. Когда проходят мимо сестры Джоан, та наклоняется и щиплет Кэтрин за локоть, привлекая ее внимание.

Глаза у Джоан как щелки, мелкие острые зубки обнажены в усмешке. Она над чем-то смеется, тыча пальцем в Кэтрин. Кэтрин вся похолодела.

Ну конечно, каноника заметили во дворе женского монастыря.

Почти ничего не видя от отчаяния, Кэтрин шествует за другими монахинями через двор в зал капитула[26]. В зале без какого-либо декора на видном месте – возвышение, на котором восседает приоресса, словно королева, склонив голову в молитве. Каменный пол устлан камышом, шуршащим под ногами. Монахини входят в зал, рассаживаются на низкой скамье и все так же безмолвно надевают капюшоны, чтобы не видеть лиц друг друга во время молитвы. Закончив молиться, приоресса обычно читала им выдержки из мартиролога[27], но сегодня она читает четвертую главу Устава святого Августина.

– В четвертой главе устава, – провозглашает она, – говорится о важности соблюдения целомудрия.

Кэтрин чувствует, как внутри у нее что-то екнуло.

– Как вам следует поступить, – спрашивает приоресса, – ежели заметите в глазах одной из сестер выражение непристойного беспутства? Предостережете ее, дабы родившееся зло не разрослось, но было немедля исправлено? Или изобличите порок подобно тому, как врачевательница вскрывает язву?

Приоресса оглядывает монахинь, как будто ожидая ответа. Все молчат. Она закрывает книгу и отходит от кафедры.

– Расскажу вам одну поучительную историю, – продолжает приоресса, – ибо это такой пример, который, возможно, вас вдохновит. Во времена епископа Генри в Уоттоне в провинции Йорка, к северу отсюда, существовал монастырь девственниц. Туда приняли послушницей пятилетнюю девочку. Детские годы она проводила счастливо, в молитвах и молчаливых размышлениях, но по мере взросления стала проявлять признаки девической развязности.

Приоресса помолчала, дабы придать больше важности своим словам.

Взор Кэтрин притягивает плотно закрытая дверь.

– И вот однажды, – рассказывает приоресса, – в монастырь пришли несколько послушников, чтобы выполнить какие-то работы, и девушка обратила внимание на одного из них, ладного парня в полном расцвете юности.

Монахини заволновались, живо рисуя в воображении эту картину, хотя очень немногие наблюдали подобное воочию. Элис, кажется, наконец-то понимает, о чем речь, ибо она снова начинает стонать и раскачиваться, как недавно стонала и раскачивалась в церкви.

– И тот юноша тоже обратил внимание на эту девушку, – продолжает приоресса, избегая смотреть на Кэтрин. – И они оба посеяли друг в друге семена вожделения, а вскоре перешли от кивков к жестам и стали встречаться под покровом ночи.

Монахини ахают от ужаса.

– Заткните уши, о Христовы невесты! – взывает приоресса с видимым удовольствием. – Ибо той ночью послушница вышла к юноше девственницей, а потом тут же была осквернена телесно, будучи ранее оскверненной духовно!

– Какой стыд, – бормочет одна из монахинь. – Какой позор!